Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Такая прекрасная музыка, — вздохнула Викторина. — Я бы с радостью потанцевала.

Улыбка Лорана была печальна. — Боюсь, я был бы скверным партнёром, мадемуазель.

— Однако мой сын — превосходный музыкант, — улыбнулась баронесса.

Лоран застонал.

— Мама, прошу…

— О, правда? — Викторина заглянула глубоко в его глаза. — Сыграете для меня?

— Моё фортепиано наверху, мадемуазель, я…

Желудок мой перевернулся, когда она надавила на его руку своим прикосновением, на его волю — своей кровью, глядя на баронессу и хлопая длинными, чёрными, как сажа, ресницами:

— Прошу?

— Ступай же, Лоран, — улыбнулась его мать, декольте её зарделось под взглядом вампирши. — Сыграй для мадемуазель Викторины. Твоё — дар от Бога; им должно делиться.

Я огляделась тогда, ища моих товарищей. Я не видела ни моего мастера, ни Персиваля, но углядела Алекс на танцполе, кравшуюся легко по пятам своей мишени. Вулфрик предостерёг нас не разыгрывать тут спектакля, что мы должны последовать за нашими мишенями до их гнезда. Но если я не сделаю ничего, если эта Викторина…

Я обернулась к знати и обнаружила, что Лоран уже ушёл, пальцы мои стиснули балюстраду так туго, что мрамор треснул. Я углядела светлые волосы, красный шёлк, исчезавшие вверх по лестнице. И, не думая, я пустилась в погоню, не скользя, но пронзая толпу теперь. Я потеряла их из виду, слишком мала, чтобы видеть поверх давки, искушаемая пробить себе путь силой. Но из толчеи всплыло знакомое лицо, тёмные глаза плясали за дьявольской личиной.

— Селин, — сказал он, схватив меня за руку.

— Персиваль…

— Алекс и мои мишени поймали себе пару агнцев, — шепнул он. — Они уводят их кувыркаться, мы последуем. Найди мастера и скажи ему, что мы…

— Oui, я скажу ему.

— Селин…

— Я скажу ему! — выплюнула я, выдернув руку. — Иди, пока их не потерял!

Сквозь толпу я плыла дальше, добравшись до двери лестницы лишь затем, чтобы найти её запертой. Взломать её — привлечь внимание, и, бранясь теперь, я выискивала другой путь наверх. Тела повсюду вокруг меня, тёплые и приторные, музыка вдруг слишком громка, смех слишком пронзителен, слишком много людей, слишком много. Я наконец нашла другую лестницу, метнувшись вверх, каблуки звенели по доскам. Но я не знала нутра особняка, обнаружив, что заплутала в длинном коридоре в совершенно, как казалось, не том крыле. И поверх ропота гуляк внизу я услышала это тогда, как слышала сотню ночей прежде, кровавые слёзы на моём поднятом лице, далёкое и мучительно прекрасное.

Фортепиано Лорана.

Сквозь окно я вылетела, поползла по крыше. Голос моего мастера звенел в моей голове — что мы должны быть осторожны, что Бог смотрит. Но громче звенела мысль, что Лоран в опасности, та чудовищница в его комнате, и больше всего — что он играет не для меня, а для неё. Это кажется мелочью, я знаю. Но я не понимала тогда того, что понимаю теперь. И, хоть и несколько лет мертва, по правде, я была всё ещё немногим больше, чем ребёнок в сердце.

— Это не кажется мелочью, Селин.

Я подняла взгляд, когда Диор заговорила, бледно-голубые глаза сияли.

— Это кажется человечным.

И за её спиной, разбухая в отражении и прижимаясь к стеклу иллюминатора…

«Это и был твой провал», — прошептал Вулфрик.

— Я ползла дальше, — сказала я ей, не обращая на него внимания. — По крыше поместья. Пошёл снег, крохотные кристаллы плясали под нотами песни Лорана. Но музыка вдруг смолкла, и ужас, наполнивший ту тишину, был валуном в моём животе. Те последние несколько футов были тысячей миль, я наконец спустилась на балкон и заглянула в щель занавеса.

Они сидели за его фортепиано, пальцы Лорана замерли на клавишах. Но руки Викторины были заняты, одна запуталась в его золотых волосах, другая глубоко погружена в его бриджи, а рот её был у его горла, шейный платок и воротник распущены. Голова Лорана была запрокинута, пока она пила его, стон, срывавшийся с его обескровленных губ, — ржавый кинжал в моё сердце. И при этом зрелище все следы Божьего огня во мне угасли, оставив меня лишь с пламенем ненависти. И, поглощённая им всецело, я вышибла двери.

Доски раскололись, стекло треснуло, занавеси сорваны. Вампирша ахнула, оторвав рот от проколотого горла Лорана, но у меня не было времени смаковать тот смертельный аромат.

— Кто т…

Вопрос Викторины стал вздохом, когда я метнулась к ней. Она поднялась с табурета размытым пятном, Лоран свалился на пол, обмякший и обескровленный, пока я шипела.

— Убери от него руки.

Хотела бы я сказать, что подарила ей великую смерть. Или хотя бы быструю. Но по правде, не была она ни той, ни другой. Когда мы сшиблись друг с другом, кромсая, и шипя, и бранясь, я смутно сознавала крики в ночи, тревогу, поднимавшуюся над тусклым гомоном гостей, внезапную тишину того струнного квартета. Викторина была сильнее меня, но всё моё тело пылало теперь, зрение залито красным той яростью, что она ранила его, она ранила его, и, Боже Всемогущий, я увижу её мёртвой за это. Я впечатала её в доски, достаточно сильно, чтобы расколоть ей череп. Она сорвала мою маску и углядела то, что было под ней; иней страха застудил её глаза, булькающий шёпот на окровавленных губах.

— Прошу, ос-становись…

Я скрутила её голову так, чтобы она не могла глядеть на меня, хруст её хребта зазвенел в комнате, когда я вонзила зубы в её шею. И я пила тогда, глотая всё, чем она была и когда-либо будет, содрогаясь от мысли, что кровь в ней была его.

Последняя Лиат умолкла, на холодный и безмолвный век. Маркиз наблюдал, как она подняла одну тонкую руку, проведя ею нежно по изгибу своих безупречных губ.

— Мы могли бы… Я не могла бы по-настоящему найти слов для этого, летописец. Описывать причастие тому, кто не вкушал его, всё равно что… пытаться описать хор за гимном глухому, что никогда не бывал в церкви. Трепет его. Свирепую и страшную радость его. Чувствовать дыхание Бога на затылке. Знать поцелуй небес на нахмуренном челе. Спасать, разрушая. Искупать, обрекая. — Селин покачала головой. — Я стояла в святых домах, я видела красную длань Бога за работой на этой земле, но говорю тебе ныне и истинно: я никогда не чувствовала себя