Судный день - Александр Николаевич Можаев

Баба Махора была говорливей:

– Ну что, соперница, жива ещё? – окликала она.

– Жива-а, – отзывалась баба Стеша.

Баба Махора бывала у нас каждый день. Рассказывала последние хуторские новости, которые состояли в основном из небольшого перечня событий: кто женится, кто разводится, кто напился, кто подрался.

Баба Стеша оживала:

– Подрался Сашка?..

– Подрался. Бригадой угомонить не могли.

– Ты гляди, какой забурунный…

– Забурунный.

Потом разговор переходил к проблемам бабы Стеши.

– Вот, не умру никак… – жаловалась она. – Там Федя уже заждался, а я всё…

– Чего тебе – умрёшь как-нибудь. Подождёт Федя. Ты ему там не к сроку. Лежи и помирай, хоть сколько хочешь. За тобой Поля смотрит. Вот мне как придётся? Не приведи Господи…

– Антон не едет?

– Я уже забыла, какой он есть, Антон этот, – как о ком-то чужом говорила Махора.

– А меня навещают. Я, как только собралась помереть, – все съехались.

– Вот, а ты журишься. Помрёшь как-нибудь. Схоронят как след.

– Махора, я как помру, меня хороните рядом с няней[1]… Там кусточек… Его не троньте. Пусть в головах. А по другой бок братка…

– Ты уж который раз говоришь мне. Похороним. Поля знает.

– Поля закрутится… Ей забот скоко. Закрутится, а эти пьяницы наши выкопают абы где, а потом перекапывать не схотят. Ты нагадай загодя…

– Нагадаю.

А дни тянулись и тянулись – нудные, однообразные. Баба всё так же не отрывала молящего взгляда от икон, всё так же заставляла меня поправлять лампадку и молила «Господа Бога», чтоб «прибрал поскорей…». А я осторожно брал в свои руки пистолет, гладил его и всё так же мечтал о том дне, когда вновь приедет дядя Гриша…

– Баба, а умирать больно? – спрашивал я.

– Не больно…

– А отчего ж мамка тогда горюет?..

– И я ж ей про то… чего горевать – все там будем, в Царствии Небесном…

– А там хорошо, баба?

– Не знаю… Оттель никто не вертался.

– Баба, а нашто ты так Бога молишь?.. Ты что, жить не хочешь?

– Кабы ноги ходили… А так жить… Пожила…

– Баба, а ты много пожила?

– Много…

– А сколько?

– …Я уж запамятовала… У мамки спроси…

– А я много жил?

– Да ты и не жил ещё…

– А мамка жила?

– Мамка жила… Тебя вот народила – значит, жила…

– А когда меня мамка народила?

Баба Стеша долго, сосредоточенно рассматривала потолок.

– В ту пору вишни цвели… – сказала она.

Если мать моя делила время на «до войны» и «после войны», то баба Стеша кроме этого делила ещё свой век на «до отступа» и «после отступа». Мне тягостно сидеть в одиночестве и тишине, поэтому я докучаю ей своими вопросами:

– Баба, а что такое «отступ»? – спрашиваю я.

– Исход… Все от мала до стара бросили дома и пошли…

– Куда пошли?

– Куда глаза глядят…

– Зачем?

– От беды…

– От какой беды?

– Жизни спасали, да с тем и порастеряли те жизни… – непонятно объясняет старуха. – Муж мой Фёдор Тихонович ахвицер был… Он-то и ахвицер такой – одно название… Погоны свои заслужил на Германской… Три креста и погоны. А в ту пору за это смерть… Вот собрали мы на одну телегу всё, что нажили за свой век со своими отцами, сели на узлы, мамка моя да я с малым дитём. Коленьке, отцу твоему, два месяца от роду было, только окрестить успели… Двинулись всем хутором, – конца и края подводам нет. Федя с казаками где-то позаду. Там же и батька мой Устин Савельевич, и свёкр Тихон Фёдорович, даром, что в годах, да кто ж их удержит – надо кому-то оборонять… Красные как напёрли – началася стрельба…

– Красные?! – расширив глаза, изумлённо восклицаю я. – Так вы беляками были?!

– Беляками… – слабо улыбается баба Стеша.

– Беляки плохие. Я кино «Чапаев» смотрел…

Баба Стеша молчит, не пытается переубедить.

– И кто победил?

– Батьку моего, твоего прадеда Устина, убили там… Стали их из пулемётов бить – кто помоложе, порезвее поныряли в землю, а батька пока повернулся, его и клюнула пулька. Тихон хотел вынесть его, да там так били, так били – головы не поднять. Подполз он к своему свату, выдолбил под ним ямку, да и прикопал на месте. Говорил: «Возвертаться будем – заберём». Не возвернулись… Мамка моя голосила, а Тихон её утешал: «Не кричи. Легко Устин помер. Как пулька его ударила – даже не шелохнулся. Нам бы всем такую лёгкую смерть…»

Баба Стеша долго молчит, и отчего-то странная улыбка блуждает в её губах.

– А батька у меня добрый, хороший был, жалел меня, – вдруг оживают её глаза. – Он бывалоча кукол мне из глины налепит, высушит, а я их понаряжу и играю…

Задумавшись и, казалось, забыв обо мне, она на какое-то время уходила в свои светлые воспоминания, улыбалась, и счастливые слёзы катились по её впалым щекам.

– …А как только за Дон вышли, – неожиданно возвращается она к своему рассказу, – мамка моя захворала и свёкр Тихон Фёдорович слёг – тиф у обоих. Мы мамку в доме одном оставили. Дали хозяйвам пшена и муки, упросили глядеть за ней. А Тихон норовистый был; сам еле дышит, а головой мотает, просит, чтоб не оставляли его. «Что ж вы меня в трату отдаёте?» – шептал, и слеза по щеке… Тихона дальше повезли. Всё звал сына Фёдор Тихоновича, да тот с отрядом далеко был, так и не попрощались… Куда ни глянь, степь да снега. Нашли приметный кустик боярышника, под ним и похоронили Тихон Фёдоровича. А сами надежду тешим: «Возвернёмся – домой заберём. Там, среди своих, вроде как веселей…» Пока до Новороссийска дошли, с наших хуторских половины не стало, позатерялись могилки в чужих степях. Стала я на квартиру к одним людям, давай искать своего Фёдор Тихоновича. Да где ж там найдёшь – столпотворение вавилонское… Только на пятый день он сам меня отыскал. Хуторские подсказали… Пошли с ним на пристань, а там: «Одних ахвицеров берём. Жёны и дети пусть следующего парохода ждут». А где ж там следующего ждать, когда красные уж под городом гремят. Федя и говорит: «Коль так – и я никуда не поеду». Стала я его отговаривать: «Уходи со всеми, – я как-либо сама с Коленькой…» А он… Жалел меня без памяти – остался… Пришли на квартиру. Первым делом Федя хозяев отблагодарил за то, что меня с дитём приютили. Надарил им посуды и целый сундук с барахлишком. Как они радовались!.. Сам сел и начал погоны отпарывать, чтоб никто не угадал, какого он чина. А