Судный день - Александр Николаевич Можаев

стали понимать: где что находится и куда дороги ведут. Одну делянку выпилили, – дальше, дальше от лагеря… Поймали момент, когда немец отвлёкся – и ходу! Да так хитро закрутили: не на восток побегли, где нас первым делом ловить станут, а на север. Потом уж как кругаля дали, выровняли путь… Днём по лесам ночуем, ночью идём. А дело повернуло к зиме. Одежонка на нас слабая, стали в лесу зябнуть. Зашли в одно селишко, просимся на ночлег. А нам говорят:

«Идите к старосте, если разрешит – пустим. Тут у нас строго нынче».

Деваться некуда – идём к старосте.

«А вы кто такие?»

«Да вот такие мы и такие…»

«С лагеря убежали?»

«Убежали…»

«Так тут правило такое: вас положено назад вернуть».

«Ты совсем охренел, дядя? Мы оттуда ели убегли, а ты нас назад… Лучше разреши заночевать где-то».

«Тут до вас были такие ж, тоже просились. Я разрешил, а они у хозяйвов сапоги и фуфайку украли. А с меня люди спрашивают – я ж разрешил…»

«Нет, ничего не украдём, пусти».

«Ладно, – говорит. – Возьму ещё одну беду на свою голову. Идите вон в ту хатёнку, ночуйте там».

Заходим, а хатка бедная-бедная. Живёт там одна вдовая старуха.

«Вот, староста определил нас на ночлег».

«Ночуйте», – говорит без всякого интереса к нам.

Пригрелись у печки, а есть так хочется, аж глаза припотели.

«Бабушка, а нет ли у тебя что-нибудь покушать?»

«Нет ничего, милые. Сама не вечерявши…»

Глядим, а она тем делом сырой тыквачик на кусочки режет и малого поросёнка ими кормит.

«Бабушка, дай хоть тыквачика».

Отрезала она нам по скибке. Веришь, Сашка, – взглянув на внука, говорит Иван Сарвилович, – веришь, ничего вкуснее в жизни не ел! Так вот и добирались мы с тем парнем. Где из жалости покормят, где харчи отработаем – починим что-нибудь по хозяйству. Одежонкой кой-какой разжились. Шинельки приметные, в них нас за версту распознать можно. Стали мы их с Серёгой на домашнюю одёжу менять. Никто не хочет брать. Прицепились к одному деду – он в своей деревушке тоже старостой числился.

«Возьми, дед, шинельки, а нам чего-нибудь попроще дай».

Тот полу шинели руками мнёт, а сам головой качает:

«Ненадёжное это дело – менять…»

«Это ж почему? – горячится Серёга. – Ты глянь, какое сукно! Сносу ему не будет!»

«Вот и носите… Я у вас их возьму, а ко мне сразу вопросы пойдут, откель у меня справа солдатская…»

«Скажешь, в степи подобрал».

Насилу уговорили. Дал он взамен нам своё барахлишко. Хоть и драненькое, а всё ж не в солдатском, не так приметно…

– Какие вам добрые старосты попадались! – смеётся Сашка.

– Всякие попадались… – вздыхает Иван Сарвилович. – За дорогу всяких людей повидали, и добрых, и злых…

– И что ж то за люди?

– Говорю ж тебе – всякие… Вот в одно место пришли. Видим – мальчишка навстречу.

«Здравствуй, – говорим, – парень».

А тот разглядывает нас и молчит.

«Нам бы где-нибудь обогреться…»

«А вы беглые?» – спрашивает по-взрослому.

«Нет, странники мы».

«Ну, пошли со мной, странники, устрою вас…»

Идём. Вводит он нас в дом и тут же отца окликает:

«Вот, папка, непонятно кто, странниками назвались…»

«И на чёрта ты их сюда приволок? Вёл бы сразу в участок».

Повернулся к нам, рассматривает нас со своей высоты. Сам здоровущий, как медведь. Такого и вшестером не одолеть.

«Кто такие?»

«А ты староста?»

«Тут я задаю вопросы! Да что тут и спрашивать, и так видно, что вы за масть… Ну-ка, Стёпка, беги в полицейский участок, а я покуда побеседую с ими…»

Мальчонка шмыг в двери и побежал по улице.

«Ну, рассказывать будете?»

«А что рассказывать, ты и так догадался…»

Огляделись. На столе добрый каравай лежит. Только с печи. Запах от него, аж в голове помутилось!..

«Дай нам хоть по горбушке погрызть», – просим медведя.

«Щас вас в участке накормят, аж с ушей полезет», – смеётся тот.

Видим, дела наши плохи. Я незаметно Серёге моргнул, а сам на окно посмотрел и говорю:

«Ну вот, лёгкие на помине, идут уже вон, твои архаровцы…»

Староста тоже в окно глянул – ничего не разглядел там. Подошёл ближе, притулился к стеклу, в этот момент Серёга изловчился и хряпнул его табуретом по башке. Оборачивается тот и удивлённо смотрит на нас, что это, мол, было? Серёга другой раз по темечку его стукнул, так, что табурет разлетелся. Тут и я подлетел, давай лупцевать его, чем под руку подвернётся, и всё больше норовим по голове ему настукать. По голове-то самое надёжное… Зашатался наш медведь, да и брякнулся со всего маху на пол. Видим: с ушей кровь потекла. Стало быть хорошо приложили… А по улице уж собаки брешут. Подхватили мы со стола каравай, высунулись во двор и сразу за сараи да через огород к лесу. Дали дёру, что есть духу. Только нас и видали там… Дня через три краюхе конец пришёл.

«Эх, – говорю, – зря мы тогда ещё и под пол не нырнули, там, небось, и сало было…»

«Так что, может, вернёмся?» – смеётся Серёга.

С тем и идём дальше. Видим: на краю леса женщина дрова в вязанку сбирает. Тихонько подкрались к ней. Глянула на нас, как закричит!

«Тише, тётка, не шуми. Мы свои – православные… нам бы обогреться и покушать чего-либо».

Опомнилась, перешла на шёпот:

«Ой, милые, я бы и рада вас пустить, да полиция ноне жуть как лютует. Кажен день из двора в двор заглядают. Говорят, в соседнем районе партизаны старосту убили. Не вы ли?..»

«Нет, тётка, мы ребята смирные. На нас такое и подумать-то грех».

«Ладно. Стойте здесь, я сейчас дрова отнесу и вернусь вроде опять… Соберу вам чего-то поесть…»

Сказала и пошла. А мы так поразмышляли с Серёгой: может она и на сам деле хорошая тётка, а может сейчас приведёт полицаев, и тогда уж не отвертимся. Не стали её дожидаться, ушли. Лучше, думаем, быть голодным да живым. Такие вот дела… Так вот и продвигались…

Расстались с Серёгой под станицей Луганской. Он к себе повернул, я – к себе. Добрался до дому. Вхожу, а Маня оторопела – в таком виде сроду меня не видела. Не сразу-то и признала. Потом как завизжит с радости. Повисла на шее. И смеётся, и голосит… Помылся я, побрился, оделся в чистое, стал на человека похож. А Маня меня накормила и говорит:

«Ты тайно не смей жить. Обнаружат – беда!»

«Что ж делать-то?»

«Иди в полицейский участок, зарегистрируйся».

А я совсем