Судный день - Александр Николаевич Можаев

«Не арестуют, – говорит Маня. – Ты здесь не первый такой явился. Там начальником Мишка Черенок, из наших кулаченых. Он своих никого в трату не сдал».

Делать нечего, пошёл. В центре хутора полицейский участок. Постоял у приступок, помялся, вхожу.

«Я вот такой-то и такой-то», – докладываю.

А Черенок исподлобья меня рассматривает, потом как гаркнет:

«Ты как в дом входишь?! А ну выйди вон и зайди как положено!»

Вышел я на порог, стою оторопелый, не знаю, как и быть дальше. Опять захожу. Вижу в углу икона Спасителя, лампадка под нею тлеет. Наклонился, как бывало в детстве мамка учила, перекрестился.

«Ну вот, – уже спокойно говорит Черенок. – Это другое дело. А то поразучились при коммуняках… Рассказывай. С плена убёг?»

«Да я…»

«Ладно, коль в пути не попался, здесь уж никому не отдам. Но у меня порядок такой: без дела никто не должен сидеть».

«Без какого дела?»

«Ну, или в полицию…»

«Или?..»

Чернок усмехнулся, качнул головой.

«Церковь сейчас восстанавливаем…»

«Пойду церковь строить», – говорю с робостью – вдруг откажет. – И добавляю в спешке: «Я ж плотник. Плотники там нужны…»

«Н-да, нужны…» – соглашается тот. Отметил что-то в своей тетрадке, кивает на выход, мол, свободен.

Как на крыльях домой лечу. Прибежал, тут же стал инструмент собирать.

Маня:

«Не спеши. Завтра с утра пойдёшь».

«Нет, – говорю, – Маня, не буду ждать завтрева, уже сегодня пойду. Меня, может, Господь для того и сберёг, чтоб я ему послужил».

«Ну и славно… – шепчет Маня. – Иди… А то боялся… Видишь, как ладненько всё обернулось… Я ж говорила: Черенок, он человек добрый, благодетель наш – никого в обиду не даст, даром, что сам пострадал в своё время. Он… – Маня оглянулась по сторонам, словно боится, что кто-то подслушает, перешла на шёпот, – к нему бумаги от немцев приходят, а он прочтёт, потом выйдет на улицу и тихонько зовёт: «Ну-ка, бабоньки, стали кучней ко мне…» Мы собьёмся вокруг него. А он: «Так, Маня, ты быстренько свой краёк оббеги, всех из двора в двор… Ты, Валентина, по своему кутку пройди, ты, Катюха, по своему беги… Предупредите всех: немец на следующей неделе приедет свиней конфисковывать. Что хотите делайте, хоть в лес угоняйте, хоть режьте, но чтоб ни одной свиньи не было слышно. Немец пришёл и ушёл, а наше дело, чтоб ребятишки с голоду не подохли…»

«Вот наши придут и подвесят этого благодетеля…» – говорю я.

«Да придут ли?..»

«Придут, – говорю. – Такого ещё не бывало, чтоб нас насовсем одолели».

Иван Сарвилович о чём-то надолго задумался, и Сашке в эту минуту почудилось, что он дремлет.

– Дед… – осторожно окликнул Сашка.

Старик вскинул голову.

– Я думал, ты уснул.

Иван Сарвилович усмехнулся.

– Разное вспоминается… – сказал, словно оправдываясь.

– Церковь достроили?

– Достроили… Её, как наши пришли, сразу под госпиталь приспособили. Народу изувеченного – тьма, где-то нужно спасать. Потом, после войны, как-ся подзабылось, что это церковь строилась – клуб с неё сделали…

– А Мишку Черенка подвесили?

– С Мишкой чудно случилось, – продолжил рассказ старик. – Как наши подошли, все, кто беду за собой знал, с немцами убежали, а Мишка остался… Стали в армию подгребать всех, кто отстал. Таких, как я, много набралось. И Мишка с нами ушёл…

– С полицаев и в Красную армию?!

– Выходит, что так… Передовые части лихо пёрли, Смерши, видимо, приотстали… Нас с ним в первом же бою и ранило, только он очунел и снова в строй, а я вот… Такое дело…

Склонив голову, Иван Сарвилович долго рассматривает свою ногу, словно видит её впервые.

– Такое вот дело… – повторил он. – Он, Мишка-то, довоевал. Сколько-то орденов заслужил. Был бы похитрее, уехал бы куда-нибудь в города и затерялся б, а он, дуралей, в хутор вернулся. Доброе, оно быстро забывается, а что полицай, мигом припомнили. Донесли куда надо. В сорок шестом приехали и забрали его. Больше и не видали, куда подевался.

– А ты как довоевал? – спрашивает Сашка.

Неожиданно Иван Сарвилович весело хмыкнул, качнул головой.

– Довоевал… – усмехнулся он. – В первом бою в атаку поднялись, головы в плечи втянули и бегом на вражьи траншеи… Только и помню: подкинуло меня, и словно в чёрный омут ушёл. В память вернулся аж на другой день. Огляделся – вроде как вагон, колёса стучат. Рядом такие ж, как и я, – кто молчит, кто стонет…

«Иде я есть?» – спрашиваю.

«Санитарный поезд, – отвечают. – В госпиталь едем».

«А у меня что, ногу отняли?»

«На месте твоя нога».

«А что ж я её не чую?»

«Сильно её помяло, – говорят. – Ну да ничего, – в Саратове госпиталь добрый, там твои кости до кучи соберут, через три месяца плясать будешь».

Вот стал эшелон на какой-то станции. Стоим и стоим.

«Чего мы стоим?» – спрашиваю.

«Дорогу чинят, раньше завтрева не тронемся…»

Глянул в окно, а это Чеботовка – девять километров всего до дому! Вижу: знакомые хуторяне идут по перрону.

«Дед Игнат, тётка Дуня, вы чего тут?»

«Пшеницу на мельницу отвозили, щас домой правимся. А ты чего тут? Поранили?»

«Поранили… Маню увидите, нехай прибегит, попрощаемся, а то, может, и не увидимся боле…»

Вот Мане доложили, она у бригадира коня выпросила, да на бричке и прилетает прямо к перрону. Бегом к начальнику поезда.

«Отдайте мне мужа!»

«Как мы его тебе отдадим, он очень тяжёлый, его в госпиталь нужно».

«У нас в церкви госпиталь открыли. Отдайте, будет у меня под присмотром. И кормить буду, и ходить за ним – быстрей на ноги встанет».

Уговорила. Выдал начальник мои документы. Погрузила она меня на солому, чтоб не растрясти, шибко коня не гонит. Подъехали к церкви, где госпиталь наш. А там врачи взяли мои документы, прочли. Давай её ругать:

«Что ж ты, дура-баба, приволокла его сюда? Ему специальный госпиталь нужен, там, где рентген, чтоб видеть, куда какую кость тулить».

Маня голосить. Делать нечего, – поезд уже ушёл.

«Давайте как-либо сами притулим…»

В общем, взялся там один костоправ за дело. Ох и помучил же меня! И так и этак судомит кости. Бывало, как дитя плачу. А он:

«Маню свою благодари…»

Какся слепили до кучи косточки. Полгода срастались, наконец, стал потихоньку ступать. Пришла на Совет бумага – вызывают меня на комиссию. Поехал в Миллерово, разули меня доктора, а у меня мало того, что нога на сторону завернулась, так ещё и укоротилась. Выписали мне билет и отправили с Богом домой. Тут как раз и Мане время родить пришло. Бабы над