Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Но-но! Моя Зина тебе не какая-то!

– Пардон, мсьё. Охотно верю, что она не какая-то. Но если честно, после твоих рассказов я от неё не в восторге. Впрочем, прости, брат, не моё дело. Поди, фрацузские лётчики не захотят валенки носить в морозы. Они модники, им подавай всякое эдакое, элегантное. Придётся бурки на всех шить. Из монгольского войлока. Сейчас только для высшего командного состава, а теперь, вынь да положь, для этих шевалье.

– А конь по-французски – шваль, – рассмеялся Арбузов с таким видом, словно он снова намахнул стакан водки.

– Шваль, – в ответ засмеялся Драчёв, чувствуя себя так, будто и он намахнул. – Я ведь отчего не пью? Вести начинаю себя неподобающим образом. Не то чтобы неприлично, но… Воображаю себя Шаляпиным: «На земле весь род людской!» Или Собиновым: «Паду ли я, стрелой пронзённый?» Или Батуриным: «О дайте, дайте мне свободу!»

– Э, да у вас, мсьё, весь диапазон: бас, тенор, бас-баритон! – воскликнул Арбузов так весело, будто и не говорили они ни о конвое PQ–17, ни о других зловещих событиях.

– Ладно бы я и впрямь хорошо пел, но ведь мне в таких случаях мерещится, будто я пою не хуже, а даже лучше упомянутых великих певцов – Шаляпина, Собинова, Батурина. И это на глазах у личного состава! Как потом возвращаться к служебным обязанностям? Ты добиваешься нового обмундирования, а тебе возьмут, да и скажут: «Вы же у нас в Большом театре поёте, там, в гримёрной, и получайте реквизит». Вот и пришлось навсегда отказаться.

– Да ты, батенька, «вкушая, вкусих мало мёда»? – продолжал смеяться повар.

– Смейся, смейся, – тоже смеялся интендант, сбрасывая с себя печали и тревоги минувшего дня.

И дальше у них ещё долго текла беседа-коктейль, в которой продолжали перекликаться между собой, не перемешиваясь, самые разные нотки – конвой, хинц унд кунц, выпивка, табачные изделия, продовольственные товары и кулинарные блюда, Минин и Пожарский, французы и немцы, оперные арии, имена и фамилии представителей разных национальностей и многое другое, покуда они оба, напившись разговоров и накурившись идей и фантазий, не стали клевать носом в стол, на котором сиротливо белели чайные чашки да крошились хлеб и американские галеты.

Утром казалось, что вчера они съели, выпили и высмеяли все неприятности до дна, и, как птицы весной, прилетят радостные новости.

Но начало второго года войны выпало таким же страшным, как начало первого, весь июнь немцы опять мощно наступали, в первых числах июля захватили Крым с Севастополем, полностью овладели Курской областью и вошли в Воронеж, стремительно двигались к Ростову-на-Дону. Солнечное слово «Победа» заволокли тяжёлые свинцовые тучи, зато для немцев оно снова сияло надеждой – «Sieg heil!». Чёрные флажки на настенной карте двигались на восток.

По утрам Гаврилыч привозил Драчёва и Арбузова в здание бывших Средних торговых рядов, и повар отправлялся в свою столовую, а главный интендант – в свой кабинет, как на казнь. Он подходил к венецианскому окну, словно к иконе с изображением Василия Блаженного, Минина и Пожарского, и, не зная молитв, просто мысленно просил их о заступничестве и помощи. Но день за днём ни помощи, ни заступничества, и он в отчаянии и с остервенением работал до ночи.

Снова и снова сквозь него проходили ящики и мешки с продовольствием, горы обмундирования – шинели, ватные штаны и куртки, суконные и хлопчатобумажные гимнастёрки и шаровары, пилотки, нательные рубахи, кальсоны, полотенца, портянки и обмотки, плащ-палатки и каски, брючные и поясные ремни, патронные сумки и вещмешки, котелки и фляги, полушубки, ватные телогрейки, валенки, шапки-ушанки, перчатки и меховые рукавицы; по нему, как по туннелю, с грохотом ехали одноконные и пароконные повозки, пехотные кухни артиллерийского и кавалерийского образца, на автошасси и очажные; сквозь него протаскивали пищеварные котлы и печи Пейера, термоса и брезенты, конную упряжь и попоны; в нём, наполняя душу чёрной гарью, сгорали склады, которые приходилось сжигать при отступлении. Под нажимом противника фронт южнее Воронежа уползал на восток к Дону, склады переместились на рокаду Лиски – Россошь – Кантемировка и там, дабы не достаться врагу, заполыхали, сжигаемые дотла.

С линии Лиски – Россошь войска уходили за Дон к Волге, в район Сталинграда, и уцелевшие склады размещались не только на линии железной дороги Поворино – Фролово – Сталинград – Балашов – Камышин, но и за Волгой на рокаде Урбах – Астрахань.

В сумятице отступления с запозданием проходила смена обмундирования, уже июль, а ещё не всё зимнее имущество успели изъять для отправки в тыл. Лишь к началу июля удалось закончить обеспечение войск обмундированием по летнему плану, а пролетят июль и август, нате вам, снова осень, и снова надо переодевать миллионы людей. В Сталинграде подытожили потери зимнего имущества, и оказалось, что эти потери составили более сорока тысяч комплектов. А сколько метража непошитого обмундирования оказалось брошенным на предприятиях оставленного Воронежа… Застрелиться!

Вагнер снова побеждал Чайковского. Повторялись беспросветные будни осени сорок первого, постоянный недосып, сон урывками – уронить голову на стол, провалиться на десять-пятнадцать минут и вытаскивать себя клещами в твёрдую, как кремлёвская стена, действительность. И в этих урывках увидеть себя в зимнем обмундировании среди жаркого летнего дня, мечущегося по окопам в поисках лёгкой одежды, слыша бормотание бабы Доры:

– Ни дна, ни покрышки ему проклятому! Не даёт продыху, прёт и прёт, зараза такая, то на Москву шёл, теперь Волгу ему подавай, Кавказ. Что ж это за нация такая завоеватническая! Ты бы, родимец, на диванчик прилёг, да поспал пару часиков, как следует. Опять себя до кондрашки доведёшь ведь! Это что за фуражка чужая?

Фуражка с чёрным козырьком и краповым околышем осталась после визита капитана Кунца, он забыл её в излишнем огорчении. Сначала она спала вниз васильковой тульей на столе, но из неё шёл дурной запах немытой головы, и хозяин кабинета эвакуировал её на вешалку.

Каждый день приносил беду. Известия с Арктики продолжали поступать неутешительные. Немцы один за другим топили транспорты рассеянного конвоя PQ–17. Из тридцати двух до Архангельска доплыли лишь одиннадцать. Два судна вернулись в Исландию, а двадцать два транспорта, подбитые немецкими бомбами и торпедами, канули на дно Баренцева моря, унося с собой во мглу двести десять самолётов, четыреста тридцать танков и десятки тысяч тонн грузов. В ледяной воде погибли полторы сотни хороших людей, вёзших помощь Советскому Союзу.

Узнав окончательные итоги уничтожения конвоя, главный интендант не