Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– На тебе! На тебе!

Обесчестив таким образом головной убор врага, он поднял его, подошёл к распахнутому настежь окну и высунулся. Стояла июльская ночь, по Красной площади ходили патрули, но все они в данную минуту были повёрнуты к Павлу Ивановичу спиной, и он позволил себе окончательно отвести душу – взял фуражку офицера госбезопасности за козырёк и, крутанув, запустил её в ночную Москву. Фуражка, вертясь горизонтальным пропеллером, долетела почти до Лобного места и там легла на брусчатку. В ту же секунду раздался телефонный звонок, в трубке прозвучал смертельно усталый голос Белоусова:

– Павел Иванович, не спите?

– Какое там!

– Из Архангельска звонили. И смех и грех. С тонущего транспорта «Даниэль Морган» танкер «Донбасс» сумел спасти людей. Так вот, двое американцев вынесли два ящика, предназначенные для товарища Сталина. Ящик с гаванскими сигарами и ящик с табаком сорта «Эджвуд».

– Ну и ну!

– Но это ещё не всё. Фамилия одного из моряков – Эджвуд.

На следующее утро баба Дора хотела удружить – принесла проклятую фуражку:

– Патрульные доставили. Говорят, аккурат из вашего окошечка убежала.

– Прочь её, стерву! – разозлился Драчёв. – С глаз долой! В камеру хранения сдайте.

– Да несу, несу, что это ты так взбеленился? Сразу видно, муж без жены. Отвык от ласки. Ишь, злится, злится… Твои-то всё ещё эвыковыренные?

– Всё ещё, – смягчился Драчёв, которого всегда смешило, как Бабочкина произносит это слово вместо «эвакуированные».

Личный врач Сталина раз в месяц персонально навещал Драчёва для обследований, измерял давление, дирижировал перед носом своего пациента неврологическим молоточком, заставляя следить за чёрными резиновыми набалдашниками, проверяя работу глазодвигательных нервов и координацию движений, просил вытягивать вперёд руки и поочерёдно касаться носа кончиками пальцев, ходить взад-вперёд, и мурлыкал:

– Прелестно, прелестно. Вы у нас молодчина. – Смеялся: – Я сначала думал, что вы Врачёв. Мне говорят: «Надо срочно спасать генерала Врачёва». Ну, думаю, как такого не спасти! Был когда-то генерал Дохтуров, герой Бородинской битвы, а теперь, гланьте-как, генерал Врачёв.

Когда он приходил в предыдущий раз, Драчёв попросил его посодействовать, чтобы медкомиссия забраковала Арбузова. А теперь позвонил Виноградову с противоположной просьбой.

– А говорили, он незаменимый, – удивился Виноградов. – Стал заменимым?

– Не в том дело, Владимир Никитич, он и сейчас лучший шеф-повар. Я даже хотел через вас пристроить его в Кремль или в Кунцево. Но у человека начались нервные срывы на почве непреодолимого желания служить полевым поваром. Эдак он у меня сопьётся.

– А вы говорили, у него протез.

– Да, но он ходит удовлетворительно. Даже бегает. Дивизия, к которой он приписан и куда хочет вернуться, дислоцируется на Валдае, и только что созданный Сталинградский фронт ему не грозит. Пусть побудет до зимы на передовой, да и вернётся. Он обещал.

– А как вы у меня? По-прежнему молодцом? Сколько там у нас времени прошло после гипертонического криза?

– Молодцом. Уже больше семи месяцев.

– Не перетруждаетесь?

– Перетруждаюсь, но помаленьку, в разумных пределах.

– Питаетесь диетически?

– Очень диетически.

– Часто ли волнуетесь, беспокоитесь?

– Вообще ни о чём не волнуюсь. А о чём волноваться? Война? Так уже к ней привыкли все.

– Ну ладно. А всё-таки, признайтесь, что вы не Драчёв, а Врачёв.

Глава тридцать четвёртая

На глубине

В северных морях обитает рыба пинагор. По ночам она плавает в пелагических водах, расположенных ниже морской поверхности и выше дна, но весь день от рассвета до заката, питаясь обитателями дна, пинагор проводит под самой толщей моря.

Всё лето и осень второго года великой войны главный интендант Красной армии жил, как пинагор, под тяжёлой толщей дел и забот, и лишь по ночам позволял себе немного расслабиться, всплыть ближе к поверхности моря и там отдохнуть.

Вагнер продолжал побеждать Чайковского, и это вызывало болезненную досаду, негодование от несправедливости – почему?! Ведь музыка Чайковского такая лёгкая, светлая, в основном добрая. И героическая. Вагнер тоже героический, но тяжеловесный, как красивые нагромождения огромных камней; он парит не в чистой лазури, а среди свинцовых туч, и это полёт не лебединый, а хищный – «бьётся лебедь средь зыбей, коршун носится над ней», – написал Пушкин точь-в-точь о войне с Германией.

С середины июля новообразованный Сталинградский фронт медленно, но неостановимо двигался в сторону Сталинграда. Переход противника через Дон грозил наступлением на город, носящий имя главного человека Страны Советов, в конце июля издавшего приказ «Ни шагу назад!». Но шагали и шагали, и всё назад да назад. Отступали, остервенело сопротивляясь, и это сопротивление требовалось снабжать всем необходимым, кормить, одевать, обувать, тяжёлая задача ложилась на плечи тысяч интендантов, и все эти плечи сливались воедино в плечах генерал-майора Драчёва. Он, как глубоководная рыба пинагор, держал на себе тяжелейший груз всей толщи моря бед.

И если композитор Чайковский пока проигрывал композитору Вагнеру, то главный интендант Красной армии Павел Драчёв не имел права проигрывать главному генерал-квартирмейстеру вермахта Эдуарду Вагнеру.

– «Полёт валькирий»? «Марш Нибелунгов»? – гневно выдыхал он из себя, встав ненадолго перед венецианским окном. – А хрена не хотите ли?! «Славянский марш»! «Двенадцатый год»! Марш из «Щелкунчика»!

И он снова шёл к письменному столу, к телефону, чтобы погружаться в глубину нескончаемых дел. Шофёр Сталина Удалов обычно увозил хозяина из Кремля далеко заполночь, иной раз в четыре, в пять утра, а потому и венецианское окно главного интенданта высвечивало Красную площадь ночь напролёт. Лишь изредка Палосич уезжал в семь, в восемь вечера, и Повелеваныч мог позволить себе прогулку по Москве до своей 4-й Тверской-Ямской, где его больше не ждал закадычный друг Василий Артамонович. Отбыл повар Арбузов в расположение своей 245-й дивизии 34-й армии, и теперь писал с Валдая, что боёв никаких нет, лишь мелкие стычки с врагом, что ждут, когда и их армию перебросят на оборону Сталинграда, но мечтать не вредно, и никто их снимать с занятых позиций Лычково – Исаково не собирается, иначе немцы прорвут оборону и могут двинуться на Ленинград с юга или на Москву с севера.

Скучая по жене, дочкам и другу, Павел Иванович утешал себя мыслью: хорошо, что их нет в Москве, потому что ему сейчас не до них. Лишь бы ноги донесли до квартиры, а в квартире – до кровати, чтобы рухнуть и углубиться в сон. А утром проснуться за пять минут до звонка будильника и успеть нажать на его кнопку прежде, чем он огласит тишину тревожной трелью. Угадывать время он научился давным-давно и, просыпаясь, прикидывал: три сорок семь, глянет на