Пир победителей - Николай Борисович Макаров

Позвольте возразить, не городом, а лишь его территорией, поляки тоже владели Москвой, но Минин и Пожарский их вышибли из неё, французы тоже овладели Москвой, и к чему это привело? Но ваши убеждения основываются ведь не только на исторических аналогиях? Разумеется, товарищ Сталин, они основаны на глубоком анализе всей ситуации, включая сиюминутное положение дел в обеспечнии обеих сражающихся армий, и я готов подробно доложить о том, чем обеспечена Красная армия и чем не обеспечен вермахт, оставивший значительное количество подземных складов, вырытых в степях между Волгой и Доном, в то время как наши склады на левом берегу Волги, несмотря на трудности при доставке через широкую реку, а также обильно оснащённые склады в Камышине и других секретных местах функционируют более мобильно; но дело даже и не в этом, а в том состоянии духа бойцов Красной армии, я бы даже привёл слова Пушкина, «в остервенении народа». Да, я помню: «Гроза двенадцатого года настала, кто тут нам помог? Остервенение народа, зима, Барклай иль русский Бог?» Зима нам тоже поможет, товарищ Сталин, в степях под Сталинградом она лютая, а Гитлер, судя по всему, так и не выучил уроков Подмосковья. Стало быть, вы ручаетесь, что Главное интендатское управление подготовилось к контрнаступлению под Сталинградом? Головой отвечаю, товарищ Верховный главнокомандующий! А пепельница для курящих по-прежнему стоит на вашем столе? Разумеется, товарищ Сталин; в ней ещё долго лежал пепел из вашей трубки.

Тут из ящика письменного стола вышла жестяная коробка с надписью «Edgewood sliced, pipe tobacco, Virginia best», открылась, из неё вкусно повеяло табаком и вишней, пальцы достали большую щепоть и окунули её в чашу трубки вишнёвого цвета с белым кружочком: «Спасибо, товарищ Драчёв, за табачок и за ваше компетентное мнение о состоянии дел в Сталинграде, оно для меня очень важно, всего вам доброго, Повелеваныч».

И всё? Уже кончилась аудиенция? Так быстро? Ждёшь, ждёшь чего-то, а оно вжик, и уже в прошлом, входили в десять, выходили, когда на часах стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого, и вот начальник всего тыла и главный интендант едут по ночной октябрьской Москве, и теперь, глазами воспоминаний глубоководный пинагор видит, что не только Хрулёв присутствовал при его разговоре со Сталиным, а весь Государственный Комитет Обороны иронично смотрел на главного интенданта. Ворошилов протирал пенсне носовым платочком Молотов, как-то странно таращился Берия, дрыгал ногой Маленков, – вот уж что категорически запрещает Гроссер-Кошкин! – добродушно улыбался круглолицый Щербаков, никакая война не помеха его полноте; и ещё присутствовали двое, один из них, кажется, первый секретарь Белоруссии Пономаренко, а другой – военком Генштаба генерал-майор Боков, почему-то очень бледный, напуганный. И любой глубоководной рыбе понятно, что шло очень важное совещание по поводу возможности и сроков начала контрнаступления.

Глава тридцать пятая

Цветы и снежинки

Конечно Чайковский! Вот только вальс цветов или вальс снежинок? Жена и дочери уверяли, что снежинок, и ещё эдак кружились по комнате, плавно покачивая руками во все стороны, будто метелица:

– Аааа – аааа – а-аа, аааа – аааа – а-аа!

А он сердился и возражал:

– Да у меня память, сами знаете, какая, и я отлично помню, что вальс цветов! Па-па-па-пам-пабам! Па-па-па-пабам-пабам!

– Да нет же, папа! Вальс цветов транслировали после объявления об окружении армии Паулюса, он как раз такой торжественный.

– Я тоже помню, что вальс цветов тогда, а не когда мы приехали.

– А когда приехали, звучал вальс снежинок. Трудно перепутать, потому что первый снег пошёл.

– Какой первый снег, болтушки! Вы приехали двадцать какого октября? Двадцать седьмого? А первый снег в ноябре пошёл, я как раз после второго приёма у Сталина возвращался.

– Да нет же, папочка, я ещё сказала: «Вот так квартирка!» И закружилась, как снежинка, по прихожей, оттуда – в гостиную, вокруг стола.

– Отец, тебе опять надо в санаторий, у тебя в голове события жизни путаются.

– Да не путаются, у меня цифры точно в голове сидят, вот спросите, сколько суконных шинелей было отремонтировано на Сталинградском фронте за истекший сорок второй год. Спросите, спросите! Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. Хотите проверить, я вам сейчас копию годового отчёта предоставлю. Так, где там она? Вот, пожалуйста, проверьте. Страница тридцать девять.

– И проверим. Так, чего ты говоришь? Шинелей сук? Тут так значится.

– Да не сук, а суконных. Сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки.

– Точно! Шинелей сук сто тысяч штук.

– Какое сто тысяч?!

– Да правильно, сто десять тысяч двести восемьдесят четыре штуки. А кожобуви?

– Кожаной обуви шестьсот семьдесят семь тысяч семьсот семьдесят шесть пар.

– Лучше бы все семёрки были.

– Вот ты цифры помнишь, отец, а какой вальс, когда мы приехали, не помнишь. В Архангельское! И всей семьёй!

Эти радостные разговоры окружали собой, как цветами и снежинками, проводы уходящего сорок второго. В углу даже стояла ёлочка, сверкая огоньками и игрушками, и на столе было чем закусить, конечно, не икра и крабы, но вполне себе сырокопчёная колбаска, как на той выставке в апреле сорок первого, и даже кусок сыра в обёртке с надписью «Government cheddar», всё, чем позволил себе побаловать семью главный интендант генерал-лейтенант Драчёв. Почему не генерал-майор? А вот потому!

За окнами их новой квартиры на 4-й Тверской-Ямской чёрную ночь пронизывают малюсенькие искорки редких снежинок, вчера ударил мороз, и «три девицы под окном пряли поздно вечерком». Точнее, две девицы – студентка Московского архитектурного института Надежда Драчёва, предпочитающая, чтобы её все звали не по паспорту, а по семейному обычаю, Наташей, её младшая сестра десятиклассница Гелия и их благочестивая мать Мария Павловна – старший бухгалтер юридической части Упродснаба ГИУ РККА. И эта троица не пряла, а лепила пельмени, которые сейчас висят за окном в мешке, ожидая своей участи, целых триста тридцать четыре штуки, тут уж не нужна феноменальная память отца семейства, триста тридцать три с мясом и одна со жгучим грузинским перцем, кому достанется, тому счастье в Новом году. Конечно, не у каждого москвича подобное богатство висит за окном, но неужели главный интендант всей Красной армии не может позволить себе такую малость?

Помнится, ещё кое-кто с ехидством спрашивал: «Как это тебе удаётся?» Где, интересно, теперь тот мелкий бес? Был ли он или приснился?

– А вот мы сейчас включим радио, и пусть оно нас рассудит, – предложил отец семейства и отправился в угол, где на тумбочке, созданной руками главного интенданта, как на троне, восседал СВД–9. Сейчас его говорящее величество спало, не помышляя о встрече Нового