Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

«Научи меня летать». Но он сказал: «Пока будешь набивать нам патронами ленты». Это «пока» тянулось до конца сорок первого. В декабре Анохин отправил меня в Москву, к своей матери. Там я родила дочь, кончила курсы медсестер и поступила в отряд особого назначения… Знаете, что это такое? — спросила Ната, поправляя пилотку с яркой звездой. Звезда побольше сверкала у нее и на гимнастерке. Звезда и три медали. Одна «За отвагу».

— Знаю, — махнул ресницами Иволгин.

— Ну, вот и вся моя биография, товарищ младший лейтенант, — закончила она, внезапно огрубевшим голосом.

— К Анохину вы в гости?

— Нет. За дочерью.

— Потом куда?

— Страна большая. Куда повезут. Рассказала я это все вам для того, чтоб не болтали лишнего о своем начальнике. А то вы такие… Знаю я вашего брата.

— Плохо знаете, — посмотрел ей в глаза Иволгин. — Да и болтать некогда. Поживете еще с нашим братом, лучше узнаете.

Она не ответила. И он тоже сомкнул губы, снова задумался, только уже о другом, но все равно связанным с недавно услышанным от своей ровесницы.

Сопровождая Брагину к полковнику Анохину и, сам направляясь к нему на доклад, Иволгин подумал о том, что треть могил, виденных им у себя на родине и в чужой стране — это могилы его и ее, Брагиной, сверстников. И треть солдат на фронте — тоже его и ее сверстники, комсомольцы.

Подумал так и прибавил шагу.

Анохин с кем-то разговаривал по телефону, когда Иволгин вошел в кабинет. Бросив на него короткий взгляд, Анохин прикрыл ладонью трубку и сухо спросил:

— Какой сейчас месяц, товарищ младший лейтенант?

Намек Иволгин понял. Однако, не чувствуя за собой вины, он спокойно шагнул к столу.

— Октябрь, товарищ полковник! Но ведь на фронте порядки такие, как и в тылу. Ушел с поста без приказа — значит, ты дезертир. Командир задержал. Дело было.

Положив трубку, Анохин снова, теперь пристально, оглядел Иволгина и подал руку.

— Говорите, дело было?.. Что ж, убедили! Докладывайте дальше. О своих победах.

— А о поражениях?.. О поражениях можно? — после короткой заминки спросил Иволгин.

Анохин поморщился:

— Хорошо. Докладывайте о поражениях. Только, пожалуйста, покороче. Подробно у себя в эскадрилье. Кстати, вас там ждут, Иволгин. В долине начали летать ночью. Правда, пока ночью летает лишь постоянный состав. Вот вы и поторопитесь, чтоб потом не догонять… Итак, я вас слушаю.

Иволгин прекрасно понимал: если он начнет рассказывать сейчас о том, какие претензии школе предъявляют летчики боевых частей, Анохин уже не скажет ему: «короче». Но тогда, очевидно, Брагиной придется еще долго ждать встречи с ним. Не зная, как здесь быть, Иволгин невольно посмотрел на дверь и произнес, чем еще сильнее поразил начальника:

— Вас там ждет Брагина, товарищ полковник.

— Ната?! — Анохин заметно покраснел. — Наталья Валентиновна Брагина?

Иволгин никогда еще не видел полковника таким переполошенным. И сам тоже почему-то смутился.

— Так точно! Наталья Брагина. Она за дверью. Позвать?

— Спасибо. — Анохин начал одергивать и расправлять под ремнем гимнастерку. — Благодарю, Иволгин. Вы идите. Идите вначале проведайте лейтенанта Шмакова. Он в лазарете.

— Шмаков в лазарете?! — Теперь уже заволновался Иволгин. — А что со Шмаковым, товарищ полковник?

Тот или не расслышал, думая о своем, или не понял вопроса.

— Да, да, разрешаю, — ответил, бросаясь к двери. — Разрешаю, Иволгин. Вы свободны…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лейтенант Шмаков лежал в темном углу палаты, маленькой, с одним низким окном, на той же самой кровати, где больше года тому назад, после вынужденной посадки в песках, неделю провалялся и он, Иволгин. Лицо и кисти рук Шмакова были обмотаны бинтами, пропитанными какой-то бурой жидкостью. Иволгин догадался: Мишка горел.

Кроме Шмакова, в палате находились два курсанта из учебного батальона — ходячие больные. Они при появлении младшего лейтенанта вышли в коридор.

У Шмакова радостно засветились глаза.

— A-а… Иволга вернулась.

Отрывая себя от постели упором на локти, Шмаков, как всегда, с ленцой, а может, на этот раз сквозь боль, произнес в обычной для него шутливой манере:

— А мы ждали твоего появления в газетах, в списках награжденных за Яссо-Кишиневскую операцию. — Шмаков высунул из-под одеяла ногу и протянул для пожатия широкую ступню. — Извини, Иволга. Руки заняты. Лотоцкий напихал в них какой-то грязи, велел беречь… Приветствую, Толька. С благополучным возвращением.

— Спасибо, Мишка. — Иволгин снял фуражку и уселся на краешке кровати. — Где ты так обморозился?

— В зоне воздушных стрельб на буксировщике. А ты как там, Толя, не горел?

— Горел.

— Рассказывай!

— Вначале ты.

— Меня мой курсант… Нахалюга, зашел почти под ноль четвертей, да как врежет… Добро — попал в мотор. Дым, огонь. Зрелище не из приятных.

— Он что, сдурел?!

— Молодо-зелено. Говорит, увлекся прицеливанием.

— Ничего себе — увлекся! — недовольно покрутил носом Иволгин. — А ты куда смотрел? На худой конец сбросил бы к чертям конус… Олень!

— Сам ты олень, Толька, — лег Шмаков. — По тому конусу пятеро отстрелялись, и, как после выяснилось, все на «отлично». А брось я конус в горах чертям — ребятам пришлось бы перелетывать. Сколько бы потребовалось еще горючего, боеприпасов. А у нас это добро на строгом учете. Это у вас там, — слабо улыбнулся Шмаков спекшимися губами, — у вас там на фронте пали, жги сколько влезет.

— А почему не прыгал с парашютом, когда прижарило?

Шмаков посмотрел на Иволгина с искренним удивлением:

— Сумасшедший!

— Ах, да! — рассмеялся Иволгин, потирая лоб. — Ведь тогда бы конус тоже сгорел вместе с буксировщиком. Ну а что? Тот тряпичный конус с дырками стоил много дороже твоей башки?

— Не подначивай, Толя. Шкура у меня толстая. Это, между прочим, и спасло, утверждает Лотоцкий. Пускай Полина прыгает. У нее — Борщенок. Мне же, кроме Нюси-буфетчицы, у которой я опять по уши в долгу, больше жалеть некого. Я парашюта пуще огня боюсь. А огонь что — дунул и погасло. Пламя скольжением оторвал от машины. Теперь вот блаженствую. — Шмаков вытянулся во весь рост. — Ни тревог тебе, ни построений… Ну, давай теперь ты… Хвались.

— Я горел без дыма. Зато и сейчас печет вот здесь. — Иволгин, насупясь, постучал кулаком себя по груди, подвинулся ближе к изголовью кровати. — Мишка! Ответь. Только честно, ладно? Ты прикармливал когда-нибудь своих курсантов поблажками? Водил их на длинном поводу?

Шмаков, опять приподнимаясь, удивленно повел глазами.

— Не понял, Толя! Просвети. Мы люди дикие. Живем меж горами.

— Сейчас просвещу. Ты делал с курсантами «крючки» или, скажем, виражи, ну к примеру, за сорок секунд, когда можно было за тридцать? Ведь можно так и эдак.

Догадываясь, о чем поддет