Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

эвакуации. Взялась присматривать за сиротами Галина Михайловна. Детей она поставила на сцене пирамидкой. В задний ряд — всех старших. Во второй — двоих поменьше. Впереди — четырехлетнего Алешку.

В зале больше никого не было. Потому, едва Иволгин открыл дверь, дети сразу обратили на него внимание. Маленький, светловолосый, похожий на отца, Алешка Тюрин вскрикнул:

— Ма! — и показал на Иволгина пальцем.

Галина Михайловна двинулась навстречу.

— С прибытием, сокол красный! Отвоевался?

Тон ее речи оставался прежний — насмешливый… Два года назад Иволгин случайно познакомился с Галиной Михайловной на холостяцкой вечеринке. Она тогда лишь лукаво рассмеялась, встретившись с холодным осуждающим взглядом летчика из эскадрильи ее мужа. За то и не терпел он эту яркую, веселую женщину. В манерах, во взгляде Галины Михайловны сейчас тоже улавливалась ее прежняя, волнующая бабья удаль. И, казалось, взвали на Тюрину еще дюжину малых ребят, она все выдюжит и останется к тому же привлекательной.

— Да, Галина Михайловна, отвоевался. Уже отвоевался, — ответил Иволгин, почему-то оробев.

— Быстро ты. По курсантам, что ли, соскучился?

— Соскучился.

— Глупенький! Правда? — Она засмеялась, откидывая голову с гладко зачесанными и свитыми в тугой узел на затылке волосами. — Век бы их не видеть. Эти ваши курсанты всю жизнь Василию Петровичу испортили… Не встречал его там, комэску своего немилого?

— Встречал.

Иволгин не успел сказать, где он видел Тюрина, как Галина Михайловна, подзывая детей, суматошно замахала руками.

— Дядя папу встречал на фронте. Скорей!

Дети с веселым шумом скатились со сцены. Последним с восторженным визгом к Иволгину подбежал Алешка. Вцепился в него и замер.

Иволгин впервые увидел близко так много детских глаз. Он стушевался и рассказал сущую правду. То, что слышал голос Василия Петровича перед боем, потом еще раз, в воздушной свалке над Дунаем. А мог бы и прибавить что-нибудь от себя. Ну, на худой конец, придумать какой-нибудь боевой эпизод из жизни Тюрина на фронте. Мог бы и придумать для удовольствия ребятишек, для Алешки.

Дети ушли явно разочарованными, даже, показалось Иволгину, недовольными его появлением в зале.

Заторопилась и Галина Михайловна, предварительно обругав Иволгина:

— Эх ты, вояка, — сказала она, поморщась и тем прикрывая обиду. — Небось, если б тебе Парамонов встретился в воздухе, нашел бы, как и на земле с ним увидеться и что рассказать поинтереснее его кукле… Я тебя знаю. Ну, иди, сокол красный. Некогда растабаривать.

Иволгин до бровей натянул фуражку и смущенно побрел к выходу из зала. Словно пожалев его, Галина Михайловна крикнула вслед:

— Ладно! Спасибо и за то, что не сбрехнул. Однако шагай. Мои «Галчата» после школы собрались. Еще не обедали. И зал нам всего на час уступили. Пока! Приезжай на праздник слушать мою капеллу. С Федором Терентьевичем. Привет ему от нас. Спросит, как дети, скажи — поют!

На вокзале Иволгин зашел в ресторан и напросился в компанию обедать к молодым, его лет, пехотным офицерам. Все они, пять человек, охотно потеснились, уступая летчику место за столом.

Усаживаясь, Иволгин увидел на полу костыли. И потом с горечью отметил про себя, что у троих офицеров по одной ноге, а у одного — воздух в обоих рукавах гимнастерки, и он ест из рук товарищей, но пьет сам, беря бокал со стола зубами.

До появления Иволгина инвалиды потягивали из стаканов дешевое вино. После на столе появилась водка, жареная баранина. Вскоре Иволгин узнал — все пятеро возвращаются домой из госпиталя. Родом все они из-под Москвы. И там же, под Москвой, были тяжело ранены зимой сорок второго года. Лечились, или, как сказал безрукий младший лейтенант, «отлеживались» в госпитале на Иссык-Куле. Теперь — домой.

Пили помалу, но часто: за Москву, за скорую победу, за здоровье каждого из присутствующих за столом. Боясь — еще один тост за что-нибудь такое, за что нельзя будет не выпить, — и он не попадет ни на какой поезд, Иволгин рассчитался с официанткой.

— Мне пора, москвичи! А вы продолжайте…

— Отставить, летчик! — дружно громыхнули инвалиды войны. — Проводим. Обязательно проводим.

Безрукий попросил Иволгина заправить ему рукава, вылезшие из-под ремня, и, гордо подняв голову, пошагал впереди. Он и нашел Иволгину, кажется, на восьмом пути, попутный товарняк и место рядом с кондуктором на тормозной площадке заднего четырехосного пульмана.

Кондуктор, старик лет семидесяти, с угрюмым взглядом, прежде чем впустить на площадку Иволгина, обратился к провожающим:

— А билет у вашего товарища где? В мое купе никак нельзя без билета.

— Есть, батя, — Иволгин раскрыл чемодан. — Гляди! — В ресторане он купил две бутылки водки и закуску: отметить с друзьями возвращение в долину. — Есть билет, батя!

— Ну есть, так залазь, — отступил старик. — Садись.

Когда поезд тронулся, москвичи отсалютовали поднятыми остриями костылей и направились назад допивать не бравшее их вино.

— Опорожнил, гадюка, хлопцам рукава и штанины, — сказал кондуктор, неровно дыша Иволгину в затылок. — А за что? Мало мы, гадюку, хлебом своим кормили? Вот так оно всегда — за добро.

— Это у них, у немцев, так, — сказал Иволгин, оборачиваясь. — А у нас не так. — Он достал из чемодана бутылку водки и протянул старику вместе с куском баранины. — Проверь мой билет, батя.

— Ни, ни, — покачал тот головой. — Ни, ни, сынок.

— Я же за добро. Не обижай.

— Ни, ни. — Старик взял бутылку, сам положил обратно в чемодан. — С горя, сынок, не пью. А радость теперь какая? Куда ни глянь — сироты, вдовы да костыли.

Кондуктор чем-то напоминал Иволгину отца, железнодорожного мастера. Он сказал об этом, и что его отца накрыло бомбой возле стрелки.

— Хорошая смерть на старости лет, когда на посту, — рассудил старик. — Ну, а ты, сынок, смертям сопротивляйся. Ты еще молодой.

Облокотясь на заднюю стенку тормозной площадки, Иволгин смотрел, как из-под вагона стремительно вылетает ребристая дорога. Как убегают от него хорошо знакомые с детства шпалы, рельсы. Так же было и в те далекие годы, когда он на тормозной площадке пульмана стоял рядом с отцом. И тогда от него стремительно убегали рельсы, шпалы. И тогда, пятнадцать лет назад, где-то на пути к таинственному краю земли и неба, шпалы пропадали из виду, а рельсы сливались в ручеек, зеркально поблескивающий на солнце. В жизни вроде бы ничего не переменилось… Нет. Переменилось многое. Туда же, к горизонту, повторяя изгибы однопутной стальной магистрали, тянулся дым паровоза, густой, волнистый. Раньше он так и оставался для Иволгина дымом, просто паровозным дымом, растянутым на версту. Теперь же напоминал черный шлейф, тянущийся за объятым пламенем самолетом. И вдруг ему в грохоте состава почудилось: «Добе-ей! Добей, добей!