Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

— Было. Не скрою. В самостоятельных полетах с курсантами да, было. Некоторых водил на длинном поводу.

— Зачем, Мишка?

— Ты что, с Луны свалился? — Шмаков понизил голос. — Ясно, зачем. Свернется какой-нибудь слабак — ЧП. А мы ведь обязательство взяли…

— Вот именно! — перебил Иволгин с горькой ухмылкой. — Мы ведь взяли обязательство работать без происшествий, без аварий. Только знаешь, Мишка, — Иволгин перевел взгляд на окно и кивнул. — Оказывается, они там — наши аварии, на фронте. А там их совсем быть не должно. По нашей вине, — добавил он, подумав еще.

Здесь Шмаков вспылил:

— Уж это ты брось! У Старчакова хранится том писем оттуда! И все благодарственные. Ты их читал. Читал?!

Наверное, Шмаков слишком повысил голос. В палату вбежала с испугом на лице маленькая беленькая сестра, кажется, практикантка. Иволгин видел ее впервые. Испуг на лице у сестры сменился отчаянием, когда она обнаружила в палате постороннего, к тому же без халата. Подлетая к Иволгину, она тихонько взвизгнула:

— Выйдите немедленно! Как вы посмели?! — И в довершение сердито топнула ножкой.

Иволгин молча поднялся и последовал за дежурной. На пороге внезапно остановился, закрыл за ней дверь, просунул в дверную ручку ножку табурета и, возвратясь на прежнее место, продолжал:

— Письма, Миша, — одно. А разговор с очевидцами — другое.

Шмаков не ответил. Пока Иволгин выпроваживал сестру, Шмаков, видимо, успел подумать о многом и теперь, похоже, стягивал в один узел концы каких-то своих невеселых предположений. Он лежал неподвижно и смотрел в потолок холодными глазами.

— Ладно, — сказал Иволгин, натягивая фуражку. — Поговорим потом. Блаженствуй, Мишка.

— Отставить потом! — Шмаков скривил губы. — Еще неизвестно: будет ли у меня это «потом». Теперь Лотоцкий не больно с нашим братом нянчится. Завонялся — в обоз. Посиди еще, Толя. Долина Копсан от тебя никуда не уйдет. Закурил бы, что ли? — попросил Шмаков, когда Иволгин снял фуражку и надел на свое острое колено. — И мне бы дал затянуться. Закури…

Поднося горящую папиросу ко рту Шмакова и сам затягиваясь от нее, Иволгин уже ругал себя за несдержанность: «Нашел чем поразвлечь больного». И перевел разговор на другое: на то, какой он пил ликер у Казакова, как встретился с Тюриным и поговорил с ним в воздухе.

Но Шмаков вроде бы и не слушал. Он все теми же холодными глазами смотрел в одну точку на потолке и лишь в конце рассказа, не меняя положения, тихо вставил:

— О Тюрине расскажи его детям. Обрадуются. А то и Галине Михайловне. Ее ты найдешь в ДКА. Она с детьми репетирует. Недавно у нас тут в лазарете выступала со своей капеллой. Заслушаешься! Молодец она все-таки. И название своей капелле дала мировое — «Галчата».

Неожиданно Шмаков перевалился на бок.

— А много там происшествий по нашей вине?

— Да успокойся, паленый, — досадливо поморщился Иволгин, укладывая Шмакова снова на спину. — Было бы много — немцы и сейчас висели гроздьями над нашими хатами. Немного, но факт, что есть.

— Жалеешь? — обиженно скосил на него глаза Шмаков. — Боишься, температура у Мишки поднимется. Не жалей. Все выкладывай. Вылезу из бинтов — будем исправляться.

В это время кто-то сильно тряхнул дверь. Иволгин подхватился. Но Шмаков сделал ему знак: «сиди» и, поднатужась, крикнул:

— Нельзя! У меня прием!

За дверью стоял сам начмед подполковник Лотоцкий. Вскоре он появился под окном, рыжеватый, нескладный, с крупным подбородком, в халате с закатанными до локтей рукавами.

Вначале Лотоцкий, увидев Иволгина, весь так и засиял, даже радостно помахал ему длинными костлявыми пальцами. А затем сжал пальцы в кулак.

— Я так и знал, что Иволга влетела в палату. Ну, я тебе покажу, Иволга! Я тебя самого уложу рядом с твоим приятелем. Шо ты на меня таращишься? Открой дверь! Не то вызову коменданта гарнизона. Тебя вытащат через форточку.

По дороге в Дом Красной Армии Иволгин, вспоминая встречу с беззлобно-шумливым Лотоцким, с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Хотя не встреча с Лотоцким, а свидание со Шмаковым, то, что его друг в общем пострадал не очень и жить и летать он еще будет — это развеселило младшего лейтенанта. Немного уже осталось друзей, с кем Иволгин начинал службу в Синеморске: Шмаков, Кухарь, Борщева, Парамонов.

Шмакова он считал самым близким. Борщева — все-таки Борщева. Уже замужняя, мать. Парамонов… теперь комэска Особой эскадрильи. С ним не стоять рядом. Кухарь — сержант, механик самолета, его подчиненный. Вести себя запросто, все без исключения делить по-приятельски можно было лишь со Шмаковым. Через месяц, ну от силы через два Шмаков вернется в строй. Вернется!

Проходя мимо коробчатого многоэтажного дома в центре города, Иволгин заметил возле подъезда «эмку» начальника. Понял — в этом доме живет Анохин, а следовательно, сейчас где-то здесь и Ната Брагина. Иволгин, отойдя к обочине в тень деревьев, пробежал взглядом по окнам всех этажей. Брагина, представлялось Иволгину, уже сидела за обеденным столом с Валюхой-цокотухой на коленях. «А возможно, — не без ревности подумал он, трогаясь с места, — они трапезничают только вдвоем с полковником».

Дальше шел и оглядывался. Солнце уже перевалило за полдень. Пора и ему, Иволгину, было чем-то подзаправиться. И оттого, наверно, ему постоянно чудились сзади легкие шаги Наты, шлепанье сапог, какое он слышал в вагоне поезда, и ее добродушно-лукавый зов: «Эй, вы, контуженый! Постойте. Идемте с нами обедать».

И все же он решил вначале, до того как где-то поесть, встретиться с Галиной Михайловной. Шмаков, провожая Иволгина, настаивал:

— По дороге на вокзал обязательно зарули в ДКА. Там сейчас Тюрина наверняка. Она там всегда в обеденные часы. Концерт новый с детьми к празднику готовит. Зарули обязательно.

Дом офицеров готовился к празднованию Октября. Во всех комнатах шли репетиции художественной самодеятельности. Дежурный, узнав, кого разыскивает младший лейтенант, поднял лицо кверху.

— «Галчата» сегодня репетируют там, в смотровом зале.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Иволгин на полдороге остановился. До его слуха сверху донеслась знакомая песня:

Не срубить нас саблей острой,

Вражьей пулей не убить.

Мы врага встречаем просто —

Били, бьем и будем бить.

Он послушал, улыбнулся и, перепрыгивая через ступеньку, мгновенно оказался на втором этаже. Заглянул в зал. На сцене спиной к нему стояла дородная, в тесном ей платье, Галина Михайловна. Дирижируя, она пела вместе с ребятами. Ребятишек было семеро. Пятеро ее — четыре девочки и мальчик Алешка. И двое замполита Особой эскадрильи — мальчик и девочка. Жена Старчакова погибла при