Угол атаки - Виктор Трофимович Иваненко

был тут же рассечен — вначале тюринцами, потом группой непосредственного прикрытия. Рядом с Иволгиным, отвесно к земле, пронесся объятый пламенем самолет врага. Остальные опять взмыли вверх и уже несобранно, с разных направлений, чаще парами, пытались атаковать штурмовиков.

После первого удара по переправе, по мосту гитлеровцев, перекинутому на правый берег Дуная, ИЛы сменили боевой порядок: замкнулись в круг, вытянутый наклонно в сторону солнца, и так продолжали долбить из пушек пловучий мост и все, что по нему ползло, карабкалось к тому, к другому берегу. Над штурмовиками тотчас встречным курсом закружились ЯКи Казакова.

«Жернова!» — твердил про себя Иволгин, время от времени с горячей страстностью нажимая на гашетку. — Воздушные жернова! Попробуй, сунься!»

Перед глазами у него то и дело косо вскидывались тупоносые «фокки». А внизу, казалось, в пенных волнах Дуная что-то полыхало и вздыбливалось, раскидывая на стороны темные, дымящиеся ошметки каких-то предметов.

Иволгина тянуло глянуть туда, где, он это чувствовал, неистово вихрились тюринцы, приковав к себе часть «фоккеров». Очень хотелось глянуть вверх, но он не смел. Не имел права сейчас терять из виду подзащитных.

В наушниках шлемофона непрерывно раскатывались голоса людей, распаленных высотой и боем. Когда голоса те стали стихать и штурмовики ложились на обратный курс, Иволгин снова отчетливо услышал Тюрина:

— Добе-ей! Добе-ей, добей! — яростно приказывал он кому-то. — Догони и добей!

Здесь младший лейтенант все же запрокинул кверху голову и тоже закричал, только весело:

— Тюрин и на Дунае — Тюрин!

Зачем — и сам не мог понять. Скорее всего для разрядки нервов. У него от напряжения свело скулы и покалывало в кончиках пальцев.

После посадки эскадрильи на дозаправку горючим и боеприпасами Иволгин подошел к Казакову.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Давай, обращайся.

— Откуда Тюрин узнал, что я у вас? Вы ему сообщили?

У обоих еще не остыли лица, сухо поблескивали глаза.

— Нет, — усмехнулся Казаков. — Мы с Тюриным друзья лишь до роспуска на посадку. Да еще за столом у командира дивизии. По первому тобой сбитому узнал Тюрин о тебе. Громко ты «фокка» сшиб, Анатолий Павлович. Если бы не гибель Васюкова…

Иволгину все уже было ясно, и он поднес руку к шлемофону:

— Разрешите идти?

— Не разрешаю, — и Казаков продолжал: — Короче, Анатолий Павлович. Я еще не представлял тебя к награде…

Иволгин круто развернулся и пошел к своей машине.

— Вернитесь, товарищ младший лейтенант!

— Я не за наградами к вам приехал, — проворчал Иволгин, нехотя возвращаясь.

— Знаю! — вставил капитан, кивая. — Но у нас так заведено: заслужил человек — получай! Но это между прочим. Я вам другое собирался сказать: готовьтесь освобождать румын. Думаю, к вечеру на пашей земле, здесь, на нашем участке фронта, с немцами все будет покончено. Завтра мы сядем в Румынии.

В своих расчетах Казаков ошибся ровно на сутки. Новым местом базирования эскадрильи стал аэродром близ Бухареста. А жильем — загородная вилла какого-то румынского князька.

Отсюда Иволгина и провожали домой, в долину Копсан. Его командировка сама собой затянулась более чем на неделю.

Накануне отъезда Казаков собрал весь личный состав в просторном зале виллы пить «ликер».

— Ну, Анатолий, квиты? — спросил он за столом, поднимая бокал и глядя поверх пего на Иволгина своими теплыми голубыми глазами.

— Нет, Матвеич, — тихо ответил Иволгин, поняв, на что намекает тот. — За тобой еще осталось. Мы тебя больше терпели. А ты попоил меня сладеньким отваром и… литер в зубы. Как хочешь, капитан, но за тобой еще осталось.

— Не возражаю, — Казаков поднялся, отодвигая кресло. — Полный расчет после войны в Москве в «Метрополе». А сейчас, — он глянул на часы и пристукнул пустым бокалом по столу, — сейчас воюющим спать, а командированным укладывать вещи.

Иволгин еще не все выложил, однако Казаков, настроенный по-деловому, повторил приказ. Прощаясь с летчиками, своими новыми друзьями, Иволгин каждого по-приятельски обнимал.

Когда пришла очередь прощаться с Казаковым, тот, подойдя, шутливо толкнул Иволгина в грудь и с усмешкой спросил:

— Жалобы есть, шкраб?

— Есть. — Иволгин уныло провел ото лба к подбородку ладонью. — Не дал ты мне, командир, поговорить с ребятами по душам.

— О чем?

— О моем. О нашем кровном там, в долине. Васюков за полчаса до гибели мне, знаешь, что сказал?

— Постой, Анатолий. — Казаков погасил в зале свет, сдернул с окна черную маскировочную штору. — Иди, поговорим при луне. На виду во-он у той скромницы.

Они оба уселись на широкий мраморный подоконник лицом друг к другу и с минуту молча смотрели на статую женщины. Она стояла недалеко от окна по колено в пожухлой траве с опущенными глазами, словно стыдилась своей наготы.

— Венера? — первым нарушил молчание Иволгин.

— Кажется, она. — Пожимая плечами, Казаков быстро продолжал: — Красивая женщина. Не понимаю, как она уцелела. Немцы, удирая, увозят и мраморных красавиц. Или расстреливают. — Не отводя от статуи глаз, он потрепал себя за коротенький вьющийся чуб. — Ночь-то какая, а? Тихая, светлая… Сейчас бы в любви объясняться. Ну, хотя бы с тобой, Анатолий Павлович. Только подумаешь, что в эту самую тихую лунную ночь парни, вроде нас, где-то там кровью истекают…

— То и на Венеру смотреть не хочется, — задумчиво подхватил Иволгин. — Так?

— Не хочется! — Капитан слез с подоконника. — Ну что Васюков?

Иволгин рассказал. Слово в слово повторил, какой у него состоялся разговор с Васюковым о работе летных школ.

Выслушав внимательно, Казаков скрестил на груди руки и уставился в глубь зала, туда, где висела большая, в рост человека, картина рассветного моря.

— Да, Анатолий, — начал он, сдвигая брови. — Нужно было тебе дать поговорить со всеми нашими летчиками. Но ты особенно не огорчайся. Главные наши претензии школе Васюков тебе выдал. Успел. Переваривайте. А каких-то особых… Особые претензии к вам есть у немцев. Ведь не их же летчики теперь, а наши, выпускники советских летных кузниц, господствуют в небе. Значит, инструкторы не зря натирают мозоли.

— А как быть с орлиными повадками, — вставил Иволгин, двигаясь следом.

— В этом я тоже разделяю мнение Васюкова, — решительно заявил Казаков. — Увидел, пикнул, стрельнул — это охота. А война — скорее все-таки работа. Ужасная работа. — Останавливаясь возле картины, Казаков показал на нее пальцем. — Вот приятное занятие. Хотя тоже мучительное. До авиации я немного занимался живописью. Знаю.

Возвращаясь на прежнее место в обнимку с Иволгиным, капитан опять досадливо потрепал себя за чуб:

— Служил у нас один мой однокашник. Вместе оперялись в Синеморске. Ты его, наверное, знаешь, Анатолий. Отличный был парень и летал отлично. Воевать он начал под Сталинградом, когда там уже фрица добивали. Сделал десяток вылетов на