На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Когда я ехал обратно в Вашингтон, Кара позвонила снова.

— Нейт, у меня плохие новости.

Я съехал на обочину дороги и ждал, как будто наблюдая, будто кто-то в замедленном движении замахивается, чтобы ударить меня.

— Капитан Морел погиб.

Брент был ранен в грудь, когда возглавил контратаку взвода. Морские пехотинцы, которые боролись за его жизнь, сказали, что он пережил «золотой час»[116]. Они вспомнили, что когда он умер на борту вертолета, то был настолько бледен, что его рыжие волосы стали седыми.

*****

Новый Мемориал памяти Второй мировой войны в Вашингтоне открылся для посетителей до официального открытия. Все еще находясь в шоке от смерти Брента, я отправился в город при полной Луне, чтобы посмотреть на него. Мне нужно было физическое соприкосновение с жертвенностью. Прожекторы озаряли круг гранитных плит теплым желтым светом, гораздо менее резким, чем яркий белый свет Мемориала Линкольна и Монумента Вашингтона. За пределами круга света возвышались вязы.

Я обошел центральный фонтан по часовой стрелке, читая слова, высеченные на камне, и письма, оставленные родными и друзьями. Три раза я прятался в тени, чтобы скрыть свои слезы. Имена и лица были разные, но это были те же самые люди. На одном конце мемориала стоит стена из золотых звезд — четыре тысячи штук. Каждая звезда символизирует сотню американцев, погибших во Второй мировой войне. Стоя там, я сосчитал восемь из этих четырех тысяч звезд, крошечную часть верхнего левого угла стены. Вместе взятые, они отмечали Афганистан и Ирак. Все перестрелки, бомбы, гранаты и крушения вертолетов. Брент и Хорсхэд. Весь героизм, кровь, страх, юмор и скуку. Восемь чертовых звезд.

*****

После ухода из Корпуса я плыл по течению. В двадцать шесть лет я боялся, что лучшие годы моей жизни уже позади, что я больше никогда не испытаю того чувства целеустремленности и принадлежности, которое испытывал в морской пехоте. Кроме того, я понял, что боевые действия почти выбили меня из колеи. Несмотря на любящую семью, поддержку друзей и хорошее образование, война проникла во все сферы моей жизни, унося меня к неизвестной судьбе. Если она смогла сделать такое со мной, что же тогда происходит с моими морскими пехотинцами? Что с теми парнями, не имевшими семей, чьи друзья не пытались их понять, которые ушли из Корпуса без тех перспектив, которые были у меня? Я беспокоился, что они пережили войну только для того, чтобы погибнуть от ее последствий.

После того как я вложил всю свою энергию в подачу заявления в аспирантуру, мне позвонила сотрудница приемной комиссии:

— Мистер Фик, мы ознакомились с вашим заявлением, и оно нам очень понравилось. Но один из членов нашей комиссии прочитал статью Эвана Райта о вашем взводе в журнале Rolling Stone. В ней он приводит ваши слова: «Плохая новость состоит в том, что сегодня ночью мы не выспимся; хорошая новость состоит в том, что мы будем убивать людей». — Она сделала паузу, как будто ожидая, что я опровергну эту цитату. Я промолчал, и она продолжила: — В нашем штате есть отставной армейский офицер, и он предупредил меня, что есть люди, которые получают удовольствие от убийств, и с ними не очень приятно общаться. Не могли бы вы объяснить мне свои слова?

— Нет, не могу.

— Ну, вы и в самом деле так думаете? — Ее тон был серьезным, почти умоляющим.

— Вы имеете в виду, буду ли я лазать по вашей башне с часами и стрелять в людей из охотничьего ружья?[117]

На этот раз замолчала она.

— Нет, не буду. Считаю ли я нужным объясняться перед вами? Нет, не считаю.

*****

Меня раздражали как уважение и попытки понять, так и бесчувственное невежество. Хуже всего было выслушивать общие похвалы и благодарности от людей «за то, что вы там сделали». За что, хотелось мне спросить — за то, что стреляли в детей, прячась в ужасе за насыпью; за то, что обстреливали из артиллерии дома мирных жителей? Просто быть там — это не являлось поводом для гордости. Гордость состояла в наших правильных решениях, в том, что мы сделали правильно. Я надеялся, что я сделал больше хорошего, чем плохого; надеялся, что я не был безразличным к жизни людей. Я учился принимать то, что иногда единственный способ бороться со злом — это другое зло, каким бы благим ни было его намерение.

В июне, через год после возвращения из Ирака, я потащил подругу своего детства на поле битвы Гражданской войны при Энтитеме, в западной части Мэриленда. Мне хотелось пройтись по этой земле. Среди заборов из жердей и отреставрированных пушек я видел гранатометы и федаинов. Где бы я разместил свои пулеметы, чтобы защитить Кукурузное поле? Как бы Хитмен-2 атаковал Кровавую аллею?

Солнце согревало мои руки, а пчелы жужжали в высокой траве, когда мы шли по направлению к мосту Бернсайд. Там, в полдень самого кровавого дня в истории Америки, войска трижды безуспешно пытались перейти ручей Энтитем под ураганным огнем. Мы остановились в центре моста, положив руки на камни.

— Было ли это напрасным? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Они победили, и Линкольн издал Прокламацию об освобождении. Они освободили рабов, так же как ты освободил афганцев.

Я промолчал.

— Подумай о женщинах под властью Талибана и бедных иракцах под властью Саддама, — продолжила она, воспользовавшись возможностью сменить тему. — Ты помог сделать так много хорошего для стольких людей. Почему ты не можешь утешиться этим?

Глядя на воду, я взвешивал свои слова, прокручивая в голове оправдание, которое давал сам себе тысячу раз. Добро было абстрактным; оно не казалось настолько хорошим, насколько зло казалось плохим. Это не добро не давало мне спать по ночам.

— Твои слова звучат так беспринципно, — покачала она головой. — Почему ты не можешь найти умиротворение в том, ради чего ты и твои люди пожертвовали столь многим? Почему ты не можешь гордиться этим?

Я повел на войну шестьдесят пять человек и вернул домой всех. Я отдал им все, что у меня было. Вместе мы прошли испытание. Страх не смог победить нас. Я надеюсь, что жизнь людей в Афганистане и Ираке улучшится, но мы делали это не ради них — мы сражались друг за друга.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА И БЛАГОДАРНОСТИ

Хотя чувства, выраженные здесь, являются моими личными,