На расстоянии одной пули - Натаниэль Фик

Ганни Уинн сохранил свою работу, а я — свою.

*****

В пятницу днем в мае я собрал взвод в центре навеса для автомобилей. На протяжении всей предыдущей недели я работал над секретным проектом — добивался разрешения от дивизии на посещение древнего города Вавилон. Полковник Феррандо настоятельно нас поддерживал, и, что было почти невероятно, разрешение было получено. После окончания основных боевых действий 1-я экспедиционная дивизия морской пехоты перенесла свой штаб в один из дворцов Саддама недалеко от города Хилла, в семидесяти милях к северу от Эд-Дивании. Из дворца открывался вид на руины Вавилона. Частично мое желание было продиктовано изучением классики в колледже, когда я путешествовал по разрушенным городам Греции, Италии, Испании и Северной Африки, однако ничто не могло сравниться с тем, чтобы присоединиться к горстке западных туристов, которые за последние тридцать лет посетили один из величайших городов древнего мира. Отчасти это стало также приятным разнообразием для морских пехотинцев и возможностью вернуться домой с воспоминаниями о чем-то действительно хорошем. Посещение Вавилона было способом вырваться из-под прицела оружия.

Мы покинули базу «Пейдж» в семь часов утра следующего дня. По обеим сторонам дороги выстроились иракские торговцы, предлагая пиво, штыки от автоматов Калашникова, арабское порно и грубо изготовленные иракские флаги из раскрашенного полотна. Мы позволили себе остановиться только для того, чтобы купить два холодильника с газировкой и связку спелых бананов. Повернув на север по шоссе № 1, взвод ускорился. Армейские колонны с грузами медленно ехали по правой полосе, а мы проносились мимо слева от них. Путешественники в Сан-Диего шутят, что им не нужно убегать от пум, им достаточно только обогнать других путешественников. Тот же принцип действовал и на иракских шоссе. Однако в течение месяца или двух дороги были в основном безопасны. Война закончилась, а повстанческое движение еще не началось. Тем не менее, когда я информировал морских пехотинцев о поездке, то признался, что некоторые из них могут счесть глупостью рисковать, отправляясь на экскурсию. Те, кто предпочел бы не ехать, могли остаться в «Пейдже». Но все они выбрали Вавилон.

Выезд в сторону Хиллы вывел нас на километры и километры пальмовых рощ. Дыры в кронах пальм отмечали места, где американские самолеты взрывали иракские танки. Скоро свежая растительность покроет почерневшие участки земли, и, возможно, когда-нибудь туристы будут тыкать палками в ржавеющие корпуса, как они это делают в южной части Тихого океана и в Нормандии. Ближе к Вавилону мы заметили изменения в скромных домах вдоль дороги — во дворе однокомнатной глинобитной хижины господствовал современный холодильник из нержавеющей стали; рядом с другой стояли плиты из розового мрамора и два богато украшенных шкафа. На ветхом пикапе «Датсун» висела хрустальная люстра. Ввсе выглядело так, как будто был разграблен дворец.

Мы объехали поворот на грунтовой дороге и увидели здание, похожее на научно-фантастическое сооружение, возвышающееся на единственном холме в радиусе нескольких километров. Имея вид частично крепости, частично замка, оно сужалось по мере подъема вверх, было приземистым, но богато украшенным. Здание сияло в солнечном свете, что дополнительно подчеркивалось зияющими черными оконными проемами. Этот первый взгляд на президентский дворец вызвал в воображении все мрачные тайны саддамовского Ирака — ужины с рядами черных лимузинов, сверкающими огнями и музыкой, раздающейся над пальмовыми рощами; я представил себе медные подносы, уставленные дымящимся мясом и овощами, огромные ванны и гарем; я также подумал о принудительном труде, пытках и казнях. Здание излучало все это. В самом верхнем окне был вывешен американский флаг.

По равнинам под дворцом простирался древний Вавилон. Город был раскопан немцами столетие назад, а его сокровища вывезены в Берлин. Бóльшая часть того, что осталось, была, как и дворец, фантазией. Саддам восстановил Вавилон не в соответствии с какими-либо археологическими данными, а по своему собственному желанию. Зубчатые стены и высокие башни венчали кирпичи оригинальных руин. Раз в год режим проводил в Вавилоне церемонию в честь славы Ирака. Сам Саддам играл роль царя Навуходоносора.

Мы припарковались рядом со знаменитыми воротами Иштар, голубым порталом, покрытым рельефами львов, оленей и мифических существ. Я помнил только основные вехи истории Вавилона — Хаммурапи, Висячие сады, смерть Александра Македонского — и почувствовал облегчение, когда к нам подошел почтенный пожилой господин. Его первая фраза заставила меня рассмеяться: «Зовите меня Ишмаэль»[114]. Ишмаэль, одетый в фетровую шляпу и темные очки, был археологом в Вавилоне еще до прихода к власти партии Баас в 1968 году. Он нес толстую папку, заполненную картами и фотографиями, и предложил провести нам экскурсию по этому месту.

Пожилой человек провел нас по мощеным улицам Вавилона. Говорил он на мелодичном английском, рассказывая истории о могущественных царях и падших империях. За ним, словно школьники на экскурсии, следовал взвод, вооруженный винтовками и ножами, напряженно вслушивающийся в каждое слово. Мы шли по легендарной Улице процессий, мимо базальтового Льва Вавилона и через площадку, на которой, по слухам, умер Александр. Колберт подошел ко мне и с удивлением заметил, что всего за два года мы прошли по следам двух самых легендарных походов Александра — через Афганистан и Ирак.

— Почему-то я сомневаюсь, что меня будут помнить как Брэда Великого, — добавил он.

Ишмаэль перемежал уроки истории с современными параллелями: новое начало, имперская гордыня, смерть старого режима. Он постоянно комментировал злодеяния Саддама. В 1990-х годах были казнены шесть членов его семьи, включая единственного сына. Внутри таинственно прохладных естественных хранилищ льда глубоко под полом он тихо выразил надежду, что американцы убьют Саддама и положат конец его террору раз и навсегда. Страх все еще не отпускал его.

Снаружи Эспера стоял у стены, а солнечный свет отбрасывал резкие тени на каменный двор.

— Посмотрите вокруг. Эта великая империя возвысилась и пала. Все поднимается и падает, — и нации, и отдельные люди, — заявил он. Не имея сигары, чтобы показать на что-то, он оперся на руки. — Иногда мне кажется, что эти решения уже приняты; сценарий уже написан, и мы последние, кто его читает. Может быть, вселенная похожа на большие часы: если ты сможешь разгадать формулу универсальных принципов, то сможешь все понять.

Колберт перебил его:

— Снова твоя чертова теория лотереи?

Эспера проигнорировал раздражение и наклонился ко мне.

— Подумайте на секунду о лотерее, — продолжил он. — Вы покупаете несколько билетов в «7-11»[115], а вечером включаете телевизор, чтобы посмотреть, как какой-то чувак зачитывает номера с шариков для пинг-понга. Ну, в том, какие числа выпадают, нет ничего случайного. — Эспера сказал это так, как будто все было