Ру. Эм - Ким Тхюи

ТОЧНО ТАК ЖЕ Я ЛЮБЛЮ МУЖЧИН — не пытаясь их присвоить. Для них я тоже не отличаюсь от остальных, не играю особой роли, не существую. Мне не нужно, чтобы они были со мной, потому что я не скучаю по тем, кого нет рядом. Они всегда заменяемы или заменимы. А если нет, то таковы мои чувства к ним. Поэтому я предпочитаю женатых мужчин, с кольцом на руке. Мне нравятся эти руки на моем теле, на груди. Люблю их, потому что, несмотря на смешение запахов, чужой пот на моей коже, а иногда упоение друг другом, это украшение на пальце позволяет мне оставаться далеко, в стороне, в тени.

Я ЗАБЫВАЮ ОТТЕНКИ ЧУВСТВ, сопровождавших эти свидания. Но помню неуловимые движения: Гийом, едва касаясь, обводит пальцем мое изящное левое ухо — рисует G, первую букву своего имени; капля пота падаете подбородка Михаила на мой первый поясничный позвонок; у Симона впадина под грудной костью — он сказал, что если я шепну что-нибудь в колодец его pectus excavatum[26], то эхо донесет мои слова до его сердца. За многие годы я собрала шелест ресниц одного, упрямую прядь другого, поучения некоторых, молчание многих, вот — встреча посреди дня, а здесь — мимолетная мысль, и все это слилось в один образ возлюбленного, потому что я не потрудилась запомнить лицо каждого. Вместе эти мужчины привили мне умение влюбляться, быть любовницей, желать любви. Однако глаголу «любить» научили меня мои дети, они дали ему определение. Если бы я знала, что значит любить, у меня не было бы детей, ведь полюбишь один раз — и это навсегда, как у моей тетушки Второй, жены дядюшки Второго: она не перестает любить своего сына-игрока, который с одержимостью пиромана прожигает состояние семьи.

КОГДА Я БЫЛА МОЛОЖЕ, МНЕ ДОВОДИЛОСЬ видеть тетушку Вторую на коленях перед Буддой, перед Иисусом, перед сыном, которого она молила не исчезать на много месяцев и после всех этих месяцев не возвращаться с людьми, приставившими к его горлу нож. До того, как я стала матерью, я не понимала, как она, предпринимательница с железной хваткой, живым взглядом и острым языком, могла верить россказням и лживым обещаниям сына-игрока. Когда я в последний раз была в Сайгоне, она сказала мне, что, наверное, совершила много преступлений в прежней жизни, раз в нынешней вынуждена верить в постоянный сыновий обман. Она бы и рада больше его не любить. Устала от любви.

Поскольку и я теперь мать, я тоже ее обманула, умолчав отой ночи, когда ее молодой сын взял мою детскую руку и вложил в нее свой взрослый член, и еще об одной, когда он проскользнул под москитную сетку к тетушке Седьмой, юродивой, беззащитной. Я придержала язык, чтобы тетушка Вторая, стареющая, опустошенная, не умерла от любви.

ТЕТУШКА СЕДЬМАЯ — ШЕСТОЙ ребенок бабушки со стороны матери. Цифра семь не принесла ей положенного счастья. Когда я была маленькой, тетушка Седьмая иногда поджидала меня с деревянной лопаткой в руке, чтобы шарахнуть ею изо всех сил, изгоняя накопившийся в теле жар. Ей постоянно было жарко. Ей нужно было кричать, бросаться на пол, пускать в ход кулаки. Едва заслышав крики, вся прислуга бегом неслась через весь дом, бросая кто ведро с водой, кто нож, кто котелок, тряпку или веник, чтобы ее обездвижить. К сумятице добавлялись крики моей бабушки, мамы, других тетушек, детей и мои собственные. В нашем хоре из двадцати голосов слышались ноты истерики и умопомешательства. Вскоре мы уже не понимали, почему вопим, поскольку давно заглушили то, с чего все началось, — крик тетушки Седьмой.

Иногда вместо того, чтобы караулить нас у двери, тетушка Седьмая открывала ее, предварительно украв у бабушки ключи. Открывала и оставляла нас, обретая свободу в городских закоулках, где ее недуг был незаметен или, по крайней мере, на него не обращали внимания. Кто-то, не обращая внимания на недуг, принимал колье из чистого золота в обмен на кусок гуавы или совокуплялся с ней в обмен на лесть. Некоторые даже рассчитывали, что она забеременеет, чтобы использовать ребенка для шантажа. По умственному развитию мы с тетушкой Седьмой были тогда ровесницами, подругами. Мы делились страхами, раскрывали свои секреты. Теперь недужная тетушка считает меня взрослой, так что не рассказывает ни о своих побегах, ни о прежних похождениях по лабиринту улиц.

Я тоже мечтала вновь оказаться на улице и играть в классы с соседскими детьми. Завидовала им через окна с решетками или с балкона. Дом окружала двухметровая бетонная стена, из которой торчали осколки стекла, чтобы никто не влез. На моем месте трудно было сказать, зачем они нужны: чтобы нас защищать или чтобы отрезать от жизни.

Улицы кишмя кишели детьми — они прыгали через скакалку, их волосы стягивали сотни разноцветных резинок. Моей любимой игрушкой была не кукла, говорившая: «I love you»[27]. Игрушкой моей мечты была деревянная скамейка с выдвижным ящиком, в который уличные торговки прятали деньги, и две корзины, которые они переносили на концах длинной бамбуковой жерди, лежавшей у них на плечах. Они продавали всевозможные супы. Поэтому шли всегда между двумя грузами: с одной стороны — большой котелок с бульоном и угли, чтобы он не остывал; с другой — миски, палочки, лапша, специи. Иногда за спиной у них был привязан ребенок. У каждой торговки, предлагавшей товар, была особая мелодия. Один мой друг-француз вставал в пять утра, чтобы записать, как они поют. Он говорил, что скоро эти звуки в переулках затихнут, а уличные торговцы бросят корзины и пойдут на фабрику. Поэтому он благоговейно сохранял голоса, а потом просил постепенно переводить записи, распределяя их по категориям: торговки супом, соевыми сливками, скупщицы стекла для переплавки, точильщики, мужские массажисты, торговки хлебом… Часто мы занимались переводом всю вторую половину дня. От этого друга я узнала, что источник музыки — голос, внутренний ритм, сердце каждого, что благодаря музыкальности эти незаписанные мелодии приподнимают завесу тумана и проникают сквозь окна или москитные сетки, осторожно пробуждая нас подобно утренней колыбельной.

Чтобы их записать, вставать ему приходилось рано, ведь супы чаще всего продают по утрам. К каждому была своя лапша: круглая — к говядине, мелкая и плоская — к свинине или креветкам, прозрачная — к курице. У каждой женщины было свое фирменное блюдо и свой маршрут. Когда