Ру. Эм - Ким Тхюи

дерева, почти как у моего дедушки со стороны папы, положив головы на керамические подушки, какими раньше пользовались курильщики опиума. Хозяйка принесла чай и засахаренную имбирную стружку. Когда она наклонилась, чтобы поставить чашки между Уайаттом и мной, от легкого дуновения полы ее аозая приподнялись. Хоть ей и было шестьдесят, мы ощутили чувственность ее костюма. Приоткрывшийся квадратный сантиметр тела словно насмехался над беспощадным временем: он по-прежнему обезоруживал. Уайатт сказал, что этот крошечный фрагмент — его золотой треугольник, островок счастья, его личный Вьетнам. Между двумя глотками чая он шепнул мне: «It stirs my soul»[29].

СОЛДАТ-СЕВЕРЯН ТАКЖЕ взбудоражил этот телесный треугольник, когда они попали в Сайгон. Их смущали лицеистки, выходившие после занятий в белых аозаях, гурьбой выпархивавшие из шкального двора, словно бабочки весной. И тогда носить платье запретили. Его нельзя было надевать еще и потому, что перед ним мерк героизм женщин в зеленых кепках, которых мы видели на огромных щитах, установленных на каждом углу, в рубахах цвета хаки с засученными рукавами и сильными руками. Правильно, что платье отменили. Застегивали его в три раза дольше, чем снимали. Одно резкое движение — и пуговицы-кнопки выскакивали, застежки открывались. Чтобы надеть рубаху, моя бабушка тратила даже не в три, а в десять раз больше времени, ведь после десяти детей приходилось заново ваять собственное тело, облекая его в бандаж на тридцати крючках, чтобы сохранить плавные линии этого лицемерно целомудренного и обманно невинного платья.

СЕГОДНЯ МОЯ БАБУШКА — ОЧЕНЬ пожилая женщина, но она по-прежнему красива, роскошна, как королева. Когда ей было за сорок, у себя в гостиной в Сайгоне она являла собой дух эпохи, невиданной в своей красоте и роскоши. По утрам у ее дверей толпились в ожидании торговцы, чтобы показать свои находки. Большинство уже знало, что ее интересует. Они несли новую посуду, пластиковые цветы — свежий груз из Европы — и непременно бюстгальтеры для шести ее дочерей. Но поскольку страна воевала и рынок был нестабилен, надо было заранее все предвидеть. Иногда приносили бриллианты. У всех вьетнамских женщин нашего круга была лупа для бриллиантов. Я с юных лет научилась находить в камнях вкрапления — без этого умения было не обойтись, управляя семейными финансами. Банковская система стала шаткой и изменчивой, так что необходимо было овладеть искусством покупки и продажи золота и бриллиантов, чтобы сохранять сбережения. Моя бабушка целыми днями занималась покупками, не сходя с места. Между визитами торговцев она принимала также друзей или слуг, ищущих работу.

С утра до вечера бабушка проводила в повседневных делах. Так что, будь она даже религиозной, ей некогда было присесть перед Буддой. Когда на рынках не стало ни товаров, ни торговцев, когда подселившиеся соседи-коммунисты забрали содержимое ее сейфа и кружевные шарфы, она облачилась в длинное серое кимоно, в каких ходят верующие. Ее волосы цвета перца с солью были просто приглажены и собраны в узел под затылком, но она все равно сохраняла совершенную красоту. С утра до вечера она читала молитвы среди курящихся благовоний и ждала новостей от своих детей, отправившихся в море. Двух младших детей, сына и дочь, она отпустила с моей матерью, несмотря на риск. Мать предложила бабушке выбрать, что страшнее: потерять сына в море или узнать, что его разорвало на куски на минном поле, когда он будет служить в армии в Камбодже. Выбирать нужно было тайно, без колебаний, дрожи и испарины. Чтобы совладать со страхом, она, наверное, и предалась молитве. А чтобы дурман от благовоний не улетучился, не отходила от алтаря.

МОЯ ХАНОЙСКАЯ СОСЕДКА из квартиры напротив тоже молилась по утрам, на заре, по несколько часов. От моей бабушки ее отличало то, что окна с бамбуковыми шторами в ее комнате выходили прямо на улицу. Ее мантры и монотонные удары по деревяшке слышал весь квартал. Сперва я думала переехать, пожаловаться или даже украсть у нее деревянный колокол и разнести его в щепки. Но через несколько недель я перестала проклинать эту женщину: меня посетил образ бабушки.

В первые годы больших потрясений бабушка иногда находила прибежище в храмах. Ей так хотелось там укрыться, что она была согласна добраться туда на мопеде с тетушкой Седьмой. Тетушка Седьмая не умела водить, ведь никто ее этому не учил, а главное — ей не полагалось выходить из дома. Но правила переписали с тех пор, как сама конструкция ее жизни и жизни вообще перевернулась. Из-за распада семейного ядра у моей недужной тетушки появилась некоторая свобода, а еще — причина повзрослеть. В таких обстоятельствах она завела мотор единственного оставшегося во дворе мопеда. Впервые в жизни моя бабушка уселась верхом на это средство передвижения. Тетя тронулась с места, да так и поехала, не сбавляя скорость и не останавливаясь даже на красный свет. Позже она мне призналась, что при виде светофора зажмуривалась.

Бабушка же, положив руки на плечи дочери, молилась.

Вот бы тетушка Седьмая рассказала, как рожала в монастыре. Не знаю, в курсе ли она, что приемный сын тетушки Четвертой на самом деле — ее ребенок. Не помню, как я об этом узнала. Может, дети подслушивали под дверью через замочную скважину, а взрослые не заметили. Или взрослые не всегда обращали на детей внимание. Родителям не приходилось присматривать за детьми, они знали, что за ними присмотрят кормилицы. Но забывали порой, что кормилицы молоды: у них были такие же желания, им нравилось ловить взгляд водителя или улыбку портного, а смотрясь в зеркало, они видели себя частью фоновой декорации, которая в нем отражалась.

Кормилицы у меня были всегда, но они порой обо мне забывали. И я ни одну из них не запомнила, хотя нередко нахожу их с краю, почти за кадром, на своих детских фотографиях.

МОЙ СЫН ПАСКАЛЬ ТАКЖЕ ПОЗАБЫЛ свою кормилицу, Лек, почти сразу после нашего отъезда из Бангкока обратно в Монреаль. А ведь его тайская кормилица оставалась с ним изо дня вдень, круглые сутки, в течение двух лет, за исключением нескольких редких выходных. Лек полюбила Паскаля с первой секунды. Она расхваливала его соседям, словно это ее ребенок, самый красивый, самый славный. Она любила его настолько, что я начала бояться, как бы она не забыла о неизбежности расставания, о том, что мы однажды уедем и, увы, мой сын, возможно, не вспомнит о ней.

Лек знала всего несколько английских слов, а я — несколько слов на тайском, однако нам удавалось подолгу обсуждать