Ру. Эм - Ким Тхюи

с незнакомцем, незаметно для них. Пересказываю им обрывки своего прошлого, словно это просто смешные истории, юморески или забавные сказки дальних стран в экзотическом антураже, с необычными звуками, карикатурными персонажами. Сидя в этом прокуренном холле, я забываю, что я тоже азиатка и у нас нет фермента дегидрогеназы, расщепляющего алкоголь, забываю, что родилась с синим пятном на ягодице, как у инуитов, у моих сыновей и у всех, в ком течет восточная кровь[30]. Я забываю про это монгольское пятно, хранимое генетической памятью, потому что за первые годы детства оно стерлось, а моя эмоциональная память размывается, растворяется, стирается на расстоянии.

ЭТО РАССТОЯНИЕ, ОТСТРАНЕННОСТЬ, дистанция позволяют без зазрения совести, вполне осознанно купить пару туфель за деньги, на которые там, где я родилась, целый год может питаться семья из пяти человек. «You’ll walk on air»[31], — обещает продавец, и я покупаю. Когда удается взлететь, оторваться от корней, — не только пересечь океан и два континента, но и навсегда избавиться от положения безродных беженцев, этого вакуума идентичности, — мы можем смеяться над невероятными приключениями моего браслета из акрила для зубных протезов, в котором родители спрятали все свои бриллианты, неприкосновенный запас. Кто мог подумать, что после того, как мы не утонули, избежали пиратов и дизентерии, этот браслет, целый и невредимый, найдется на помойке? Кто мог подумать, что воры обнесут людей, живущих в такой бедной квартире, как наша? Кто мог подумать, что они прихватят и это глупое украшение из розового пластика? Все члены моей семьи убеждены, что воры сразу выбросили браслет, перебирая добычу. И, может, когда-нибудь, через тысячи лет, какой-то археолог ломал бы голову: почему бриллианты выложены в земле по кругу? Наверное, он решил бы, что это религиозный обряд, а бриллианты — таинственное приношение, как все те золотые таали, в невероятных количествах обнаруженные на морском дне в Юго-Восточной Азии.

НИ ОДНА ЖИВАЯ ДУША НЕ УЗНАЕТ истинную историю розового браслета, когда акрил искрошится, когда годы станут тысячелетиями, сотнями напластований, ведь всего через тридцать лет я и нас узнаю лишь по фрагментам, по шрамам, по отблескам.

ЗА ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СЯО МАЙ восстала, как феникс из пепла, — так же, как возродился Вьетнам, избавившись от железного занавеса, а мои родители — от необходимости драить унитазы в школьном туалете. Эти персонажи моего прошлого по одиночке и все вместе скинули коросту, наслоившуюся на их спинах, и расправили крылья с красно-золотым опереньем, чтобы взмыть в огромную синюю даль, расцветив собой небо моих детей, показав им, что за одним горизонтом всегда кроется другой, — и так до бесконечности с ее непередаваемой красотой обновления, с ее неосязаемым блаженством. Для меня такой бесконечностью стала возможность этой книги, когда мои слова заскользили по изгибам ваших губ, когда чистые листы примирились с пунктиром, прочерченным мной или, скорее, теми, кто шел впереди меня, ради меня. Я ступала по их следам, как будто это был сон наяву, в котором аромат раскрывающегося пиона — не благоухание, а период расцвета; в котором темно-красная поверхность кленового листа осенью — не цвет, а благодать; в котором твоя земля — не место, а колыбель.

А ЕЩЕ В ЭТОМ СНЕ ПРОТЯНУТАЯ рука — не просто жест, но миг любви, длящийся, пока не уснешь и пока не проснешься, и так изо дня в день.

ЭМ

В основном своем значении слово em — это обращение к младшему брату или сестре, а также к младшему или младшей из двух друзей (подруг), а если речь идет о паре, то к женщине.

Мне очень нравится, что слово em является омонимом повелительного наклонения французского глагола aimer — любить.

Люблю. Любим. Любите.

ЗАРОЖДЕНИЕ ИСТИНЫ

СНОВА ИДЕТ ВОЙНА. По всей зоне конфликта в трещины зла просачивается добро, отыскивает там себе место. Героизм дополняется предательством, любовь флиртует с самопожертвованием. Противники все сближаются, при этом у них одинаковая цель: превозмочь. И в этом процессе, едином для обеих сторон, человечность являет себя одновременно во всей своей силе, глупости, трусости, лояльности, величии, низменности, невинности, невежестве, доверии, жестокости, отваге… поэтому и война. Снова.

Я буду рассказывать вам чистую правду — или, как минимум, правдивые истории, но истории неполные, незавершенные, невнятные. Ведь мне все равно не удастся восстановить для вас, какого именно оттенка синевы было небо в тот момент, когда моряк Роб читал письмо возлюбленной, а повстанец Винх в то же время писал свое по ходу передышки, в миг обманчивого покоя. Было ли небо нежно-голубым, или лазурным, или лиловатым, или сиреневым? Когда рядовой Джон обнаружил список повстанцев в горшке муки из маниоки, сколько там было килограммов этой муки? Была ли мука свежемолотой? Какой была температура воды, когда господина Юта сбросили в ствол шахты — прежде, чем сержант Питер заживо сжег его огнеметом? Весил ли господин Ют вполовину меньше сержанта Питера или всего на треть? И сильно ли Питера донимал зуд от комариных укусов?

Ночи напролет я пыталась представить себе демарш Трависа, робость Гоа, испуг Ника, отчаяние Туан, раны от снарядов у одних и победы других в лесу, в городе, под дождем, в грязи… Каждую ночь, размеченную стуком кубиков льда, падающих в контейнер моей холодильной машины, разыскания вновь и вновь приводили меня к выводу, что никогда моему воображению не воссоздать реальности во всей ее полноте. Существует свидетельство одного солдата, где он вспоминает: он видел, как противник оголтело мчится на штурмовой танк, а на плече у него винтовка М67 длиной 1 метр 30 сантиметров, весом семнадцать килограммов. Перед солдатом этим находился человек, готовый умереть, уничтожая своих врагов, готов был уничтожать их, умирая, готов был даровать смерти ее триумф. Как вообразить себе такое вот самоотречение, такую беззаветную преданность делу?

Как представить себе, что мать способна пробраться с двумя маленькими детьми через джунгли, преодолев расстояние в несколько сотен километров? Одного она будет привязывать к ветке, чтобы защитить от диких зверей, другого уносить вперед, привязывать тоже, а потом возвращаться за первым и совершать тот же путь снова. Однако эта женщина сама рассказывала мне про эту свою прогулку голосом воительницы девяносто двух лет от роду. Мы с ней беседовали шесть часов, но я так и не выяснила многих подробностей. Я забыла ее спросить, где она взяла веревки, сохранились ли у детей и поныне следы на теле. Кто знает, может, эти воспоминания стерлись