Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Конечно, если бы русская армия избрала местом своего сосредоточения район между Мукденом и Ляояном, то ей не следовало бездействовать. Прежде всего надо было занять прочно, для воспрепятствования разведке противника, линию р. Тайцзы от р. Ляохэ приблизительно до Мицзы. Наши легкие разведывательные партии и даже отряды (а не только одни казаки) могли проникать гораздо дальше – до соприкосновения с противником и таким образом следить за его сосредоточением и движением. Выдвижение таких легких отрядов без колесного обоза было вполне возможно, так как они могли продовольствоваться местными средствами. Главная масса кавалерии должна была работать по линии железной дороги и в долинах рек Тайцзы, Хун и Ляо, выдвигаясь до самого моря на линию Инкоу – Гайчжоу. Занятие Южной Маньчжурии не корпусами, а только летучими отрядами и кавалерией имело следующие несомненные выгоды: мы не подставляли бы противнику неравные силы, а действовали бы только с целью разведки, тревожения и партизанства; мы не терпели бы поражений и не приучали бы наши войска отдавать противнику позиции, орудия и пленных; не дали бы возможности японцам использовать преимущества своей горной артиллерии, потому что, при встрече с ними в районе Мукдена – Ляояна, в горной артиллерии менее надобности, чем на театре военных действий к юго-востоку от Ляояна; мы не оставили бы противнику трофеев, боевых и продовольственных запасов, не разработали бы для него путей сообщения и, конечно, привели бы в полную негодность линию железной дороги, а главное, ее мосты и водокачки. Не полагаю, чтобы наше выжидание решительных действий отразилось бы на нашем престиже над китайцами, потому что предсказать окончательный успех было бы трудно, а во всяком случае это выжидание не производило бы такого удручающего впечатления, как наш разгром под Тюренченом, после которого китайцы не стесняясь говорили нам: «моя войско и твоя войско эгоян (по-китайски: одно и то же)», т.е., другими словами, одинаково бегает перед японцами. Кроме того, думаю, что китайцы не препятствовали бы действиям наших передовых отрядов, ожидая, что в дальнейшем ходе кампании мы могли бы опять возвратиться на те же места; вообще надо заметить, что содействие китайцев японцам выражалось лишь в сообщении о нас сведений, а совсем не в нападениях, хотя бы даже на одиночных людей (я не говорю про хунхузов, но их в районе Южной Маньчжурии не было); даже непосредственно после наших поражений, во время поспешных наших отступлений, китайцы не отказывали в продовольствии и фураже, если, конечно, им платили, хотя не сопротивлялись и явно насильному пользованию их продуктами. Мы могли бы в крайнем случае просто терроризировать местное население, как японцы, в этом отношении совсем не стеснявшиеся.

Во время сосредоточения армии под Мукденом можно было озаботиться разведками местности в районе Синминтин – Ляоян – Саймацзы – Мукден, так как к началу войны мы имели о ней весьма смутные представления. У нас, правда, была отличная двухверстная карта, но только южной части театра военных действий, так что со дня отхода от Ляояна мы – русская образованная армия двадцатого столетия – действовали исключительно по компасу, и так продолжалось до октября, т.е. до нашего наступления на Шахэ – Бенсиху, включительно. То же случилось и после Мукденского сражения, так как мы опять лишились района, в котором успели сделать кое-какие съемки во время сидения на Мукденских позициях, с октября 1904 по февраль 1905 года. О, заботливость и предусмотрительность нашего блестящего Генерального штаба и штабов наместника, командующего и впоследствии главнокомандующего… Что заслужили вы столь преступным упущением? Во всяком случае не того замалчивания, которое продолжается и поныне, а строгой кары общественного мнения России, дабы вы вновь не почивали… не на лаврах, коих не стяжали, а по вашей привычке, по традиции вашего неответственного служения армии и родине. Можно было, в зависимости от обстановки[7], выработать и план кампании, ибо такового создано не было ни Главным штабом, ни штабами наместника и Линевича, командовавшего нашей Маньчжурской армией до приезда Куропаткина; а нельзя же в самом деле воевать без плана. Начиная с 70-х годов прошлого столетия, каждому юнкеру твердили с кафедры, что французы, начиная войну с Германией, не имели плана войны, и вот спустя с лишком 30 лет профессор военного искусства, опытный боевой генерал, администратор военного дела, имеющий ореол гения, сидел под носом у противника в какой-то дыре, куда случайно ткнулся по приезде своем из России, и решительно не знал, что ему предпринять. Сегодня ему казалось, что японцы останутся в Корее, и он приказывал строить железную дорогу в Корею, не задумываясь выбросить какие-нибудь 700 000 рублей казенных денег; завтра, узнав, что наши войска разбиты под Тюренченом, он посылал несколько казаков и 3—4 батальона стрелков им на поддержку; послезавтра ему рекомендовали оказать поддержу осажденной крепости, и при том именно тогда, когда обстановка это допускала[8], он терял время, колебался, упускал обстановку и наконец гнал вдруг все, что было под рукою, на превосходные силы противника; получалось нечто вроде Тюренчена; когда ему казалось, что японцев слишком много, он готовил Ляоян к эвакуации, но так как они все-таки не наступали, то он снова развивал железную дорогу на юг; сегодня он тащил все резервы с востока на юг, а завтра гнал их опять на восток. Не показывает ли все это, что до самого начала Ляоянского сражения, т.е. до 11 августа, и даже затем, вплоть до его окончания, мы не знали, что следует делать. Конечно, во многом таким колебаниям Куропаткина способствовали две данные: 1. вышеуказанный неудачный выбор Ляояна, как базы первой операции, и 2. полная несостоятельность работы штаба армии, с его начальником во главе, а в особенности неспособность этого штаба осветить обстановку – полное неумение организовать разведку; штаб командующего армией был в полном смысле слова слепым, т.е. никуда не годным орудием. Но, спрашивается, зачем же Куропаткин терпел такое ненормальное положение дела? Ведь ему никто не мешал отделаться от слепых от рождения неудачников, вроде Сахарова и Харкевича, и взять других. Однако он не пожелал этого сделать и, следовательно, вполне ответственен за их неудачную деятельность.

Мне могут сказать, что легко говорить и критиковать теперь, через 2—3 года, когда карты уже открыты, и почему я, понимая несовершенство нашей стратегии, не попытался предпринять тогда же что-либо против него. Из всего рассказанного о моем тогдашнем служебном положении ясно, что в моих советах не только не нуждались, но и не потерпели