Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

на войне не по призванию, а по назначению. На другой день, когда мы с ним ехали, я успокаивал его и говорил, что, принимая во внимание общее бегство, он, конечно, заслуживает наибольшего снисхождения за свое малодушие. Вечером я видел одного саперного штаб-офицера из состава Восточного отряда, также рассказывавшего про бегство обозов и тоже державшего себя очень подозрительно. Странно, что все это не производило на меня никакого впечатления – точно я был уже готов воспринимать постигавшее нас бедствие как нечто неизбежное. Впрочем, как же могло быть иначе? Разве я видел что-либо отрадное в нашей армии еще в мирное время? То же, что пережил уже на театре военных действий в Гайчжоу и Ляояне, показывало, что мы принесли в Маньчжурию все наше безобразие, и что плохая система мирного времени окажется еще хуже в военное.

Ночь я спал плохо и следил за спокойным сном подполковника Гусева, постепенно приходя к заключению, что его следовало отправить не в госпиталь (он так и эвакуировался в Россию и, кажется, до сих пор еще украшает нашу армию), а прямо под суд за бегство. Он убедил меня в этом еще более утром следующего дня, когда я увидел его бодро сидящим на лошади, причем он имел нахальство спросить меня, нельзя ли доехать до Ляояна (более 100 верст) в один переход, так что я ответил ему: «Считаю себя совершенно здоровым и не поехал бы с такою скоростью, а вы еще раненый».

Кажется, на этом же этапе я встретился с начальником 6-й Восточно-Сибирской дивизии, входившей в состав Восточного отряда, ген.-лейт. Генерального штаба Трусовым. Никак не мог понять, почему этот генерал едет от места сражения с своим адъютантом в Ляоян.

21 апреля я продолжал путь к р. Ялу и встретил большой транспорт раненых, на носилках, в двуколках и просто тащившихся пешком. Мне показалось, что шли и совсем здоровые, но утверждать не могу. Я прибыл в половине дня на этап Сейлючжан, от которого оставалось всего 25 верст до г. Фынхуанчена. Мне сказали, что ожидают с минуты на минуту прибытия начальника Восточного отряда, и, следовательно, я доехал до места назначения. Здесь уже встретились отступавшие обозы второго разряда и артиллерийские парки. Все это шло торопливо, в беспорядке, в каком-то нервном возбуждении. Командовавший парком, или частью его, офицер не знал, забирать ли ему сложенные на этапе большие запасы артиллерийских снарядов, но его выручили батареи, решившие взять их в свои ящики. Во время нагрузки раздался не то выстрел, не то взрыв. У всех лица побелели. Я пошел по направлению звука и около одной из фанз увидел разбивающееся облако дыма. Войдя в помещение, я почувствовал запах, напоминающий сожжение обыкновенного черного пороха; вероятно, его нечаянно сожгли китайцы, сильно шумевшие в фанзе. Я вернулся объяснить грузившим снаряды артиллеристам причину взрыва. Начальник транспорта собирался уже выступать, а, узнав, что я состою в распоряжении генерала Засулича, просил доложить ему, что, во исполнение его распоряжения пороть нижних чинов за пьянство, он выпорол двух своих людей.

Помещение этапа начало наполняться чинами полевого контроля, интендантства и управления корпусного врача. Наконец, около 6—7 часов вечера, прибыл генерал Засулич со своим штабом. Не могу сказать, чтобы я был принят любезно или нелюбезно, а просто индифферентно. Генерал сказал только: «Вы кавалерист; будем посылать вас в разведку». Я начал присматриваться к деятельности штаба весьма и весьма многочисленного состава. Офицеров Генерального штаба было 4, кроме начальника штаба, корпусный врач с помощниками, несколько топографов, ординарцев, заведующие обозом и хозяйством, чины контроля, переводчики. Все это суетилось, но не по службе, а по устройству постелей и еды (не помню, был ли в этот день общий стол, но затем такой бывал ежедневно под председательством начальника отряда); в общем, происходил отчаянный беспорядок и толчея; каждый не обращал никакого внимания на другого, а нахально лез, отвоевывая себе место, не стесняясь ни чином, ни положением – лишь бы ему было поудобнее. Никого распоряжающегося помещениями и порядком не было. Во всех фанзах стоял шум, и слышалась непрекращавшаяся ругань. В общем, штаб производил впечатление не военного учреждения, а какой-то оравы невоспитанных, неинтеллигентных и праздных людей. Впрочем, удивляться этому было нельзя. Ведь Восточный отряд, назначенный дебютировать на посрамление русского оружия на вероятнейшем месте нашего первого столкновения с врагом, представлял из себя первый продукт положенного в основание нашей боевой деятельности принципа дезорганизации армий, корпусов, дивизий, бригад, полков – словом, всех составных частей и элементов военной машины. Тюренчен и Мукден в этом отношении представляют из себя совершенно одно и то же, несмотря на то, что их разделяет промежуток времени в 10 месяцев военной боевой практики. Что делать, бесталанные люди, конечно, неспособны совершенствоваться и учиться военному искусству на войне; да это и поздно. Войска, вошедшие в состав Восточного отряда, были именно настоящими артурцами, жившими и воспитывавшимися в крепости; и конечно, их следовало оставить там, для обороны родных им верков, которые они знали, как и всю прилегавшую местность, на которой учились и маневрировали. Но их бросили поскорее, без всякого определенного плана действий, на корейскую границу (в Корею углубились только казаки Мищенко), сперва в двухбатальонном составе, а затем дослали из России третьи батальоны; таким образом одна треть пехоты Восточного отряда явилась на место первого столкновения всего за несколько дней до боя и была совершенно незнакома своему начальству (правда, это был отборный элемент, высланный из всех частей пехоты Европейской России). Главное начальство над всеми сосредоточенными на р. Ялу войсками сперва было вверено ген.-лейт. Кашталинскому, начальнику артурской 3-й Вост.-Сибирской дивизии, имевшему начальником штаба подполковника Линда. Эти два лица и организовали оборону р. Ялу, вели разведку противника и во всяком случае уже давно были в курсе дела. Но Куропаткин решил полезным назначить более старшего генерала, уже командовавшего корпусом ген.-лейт. Засулича, для которого создали новый, совершенно импровизованный штаб отряда под начальством полковника Орановского, считавшегося едва ли не самым выдающимся офицером Генерального штаба на Дальнем Востоке. Окончив академию в 1891 году, он к началу войны занимал генеральскую должность генерал-квартирмейстера в штабе генерала Линевича, имел за боевые отличия в китайскую войну Владимира 4-й ст. с мечами и за мирные заслуги Владимира 3-й ст., служил на Дальнем Востоке около 10 лет. Но оказывается, что все его заслуги состояли лишь в том, что он был женат на дочери генерала Линевича и поэтому пользовался особенной протекцией. Можно утверждать, что именно назначение начальником Восточного отряда корпусного командира вместо уже командовавшего им