Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

в голову не пришло самому атаковать их; но уже граф Милютин после Плевны сказал: «Надо беречь кровь русского солдата и руководить операциями с большим смыслом». Однако наши носители военного искусства не вняли словам этого гения – настоящего, а не занимавшего только вакансию гения, – да и как было их помнить, когда через 20 лет после войны 1877 года записки графа Милютина лежали еще под спудом в Главном штабе. Едучи пожинать лавры в Маньчжурию, забыли, что в современном бою, при нынешнем моральном эффекте огня и потерь, солдат, а в особенности мало развитый умственно, не сознающий идеи борьбы, будет стоять и умирать, пойдет сам вперед на верную смерть только за достойным и любимым начальником и офицером. У нас и в эту войну были такие, например Келлер, Церпицкий, Мищенко, Зарубаев, Данилов, Артамонов, Горский, Ласский, Долгоруков, Роткевичи, Зиновьев, Юзефович, но масса? Разве она удовлетворяла этому условию, когда были Сахаров, Засулич, Трусов, Орановский, Греков, Абадзиев, Громов, Воронов, Маркозов, и сколько таких – не перечесть. Так вот Тюренчен дал смутное представление о настоящем положении дел; с этой катастрофой рушилось державшееся на песке здание, в смысле надежды на выигрыш кампании серой скотиной, и во всем ужасе встал грозный вопрос: что же будет дальше, когда япоши умирают на поле сражения не хуже наших солдат? Ответить на этот вопрос, даже отдать себе в нем отчет, ни высшая командная власть, ни его орудие освещения и исполнения, конечно, не были в состоянии, потому что они сидели в Ляоянской дыре и ко дню Тюренчена не имели никакого представления о будущих военных действиях. Ну, а когда сам не знаешь, что делать, за что взяться, то приводить в исполнение карательные меры очень трудно и, пожалуй, рискованно. Вот почему Куропаткин в первые дни после Тюренчена оставил Засулича в покое, чему, конечно, способствовало и преобладающее свойство его характера – нерешительность; наконец, и рутина всей школы управления нашей армией продолжала властвовать: поражение неприятно, что делать, но есть смягчающие обстоятельства в виде превосходства неприятельских сил, да, при натяжке, и беспорядка в войсках собственно не было, а только в обозах; отрешить в самом начале войны от командования корпусного командира, признать его несостоятельным и покарать – будет неслыханным инцидентом и подтверждением нашей неудачи; ее труднее будет замазать и заставить закрыть на нее глаза; к тому же генерал может и оправдываться, потому что его послали командовать в незнакомую обстановку, непосредственно перед сражением, с импровизованным штабом, и дали еще какую-то инструкцию. Следовательно, сперва выждать, не трогать никого было политичнее, а затем можно было посмотреть. И посмотрели – когда увидели, что японцы не вылезают из Фынхуанчена и дали нам несколько дней опомниться и прийти в себя, то решились на полумеру, благо под рукой был надежный генерал граф Келлер, которому и поручили командование, а виновника тоже пристроили; вышло, что и овцы целы, и волки сыты. Но честно ли это, достойно ли это, и каково исполнен таким образом долг перед родиной, и такова ли должна была быть ответственная, столь безумно дорого оплачиваемая народными деньгами служба? Предоставляю ответить на эти вопросы самим читателям.

Глава V. Отступательный марш генерала Засулича к Ляньшаньгуань. С 22 по 24 апреля

22 апреля утром штаб Восточного отряда выступил с этапа Сейлючжан и перешел на этап Туинпу (4-й от Ляояна). Главные силы и арьергард отряда двигались по той же дороге; все движение прикрывал 2-й Читинский казачий полк (кажется, в составе только 4 сотен), прибывший из Ляояна уже после боя 18 апреля; на него были возложены разведка и соприкосновение с противником, который не теснил, не преследовал и еще не дошел до Фынхуанчена. Таким образом, к вечеру этого дня штаб отряда должен был оказаться в расстоянии не менее 70—80 верст от противника. Впрочем, по-видимому, в штабе смотрели на дело весьма просто: возможно скорее отойти подальше от японцев к позиции на Феншуйлинском хребте, а как складывалась обстановка в тылу – занимал ли противник только оставленное нами поле сражения, или двигался вперед, как будет произведена эвакуация роскошно обставленных этапов, что станется с заготовленными на них запасами продовольствия и даже с артиллерийским складом в Фынхуанчене – все это никого не интересовало. Вероятно, еще накануне войскам было роздано приказание, в котором часу выступить и куда стать на ночлег, но расчета марша сделано не было. Очень скоро по выступлении из Сейлючжана мы начали обгонять колонны стрелков, шедшие на хвосте обозов, двигавшихся в полном беспорядке, что и понятно, так как панический обоз, конечно, не мог скоро устроиться. Повозки и вьюки разных частей следовали как попало, вперемешку своих номеров, иногда в один, иногда в несколько рядов, произвольно останавливаясь и обгоняя друг друга. На пути лежал перевал, не представлявший особой трудности движения по крутизне и длине подъема и спуска; в одном месте по полотну дороги тек ручеек, и, когда я проезжал здесь накануне, то это место показалось мне подозрительным, а теперь, когда по нему проследовало несколько сот повозок, то образовалось нечто вроде трясины, в которой лошади вязли по колено, а колеса по ступицу. Уже давно обоз двигался по трясине с большими усилиями лошадей и людей, помогавших подталкиванием повозок. Когда штаб отряда подошел к этому месту, то движение совсем замерло – образовалась пробка: на прохождение одной двуколки требовалось несколько минут. Я ждал, что будет. Начальник отряда и чины штаба слезли с коней и сели над расщелиной, в которой вязли повозки. Так просидели мы часа два, не делая никаких распоряжений, точно возникшее затруднение движения нас совершенно не касалось и не интересовало. Кто сидел, кто лежал, и все ворчали на то, что Засулич не пожелал обогнать обоз, вероятно, соблюдая свое присутствие на указанном в диспозиции месте. Сзади нас постепенно подтягивались войсковые части и, вероятно, испытывали такое же томление. Постепенно прибывали начальники колонн, частей, спешивались и также рассаживались, наблюдая томительную картину переправы через трясину. Неужели же нельзя было починить дорогу, вызвав даже не сапер, а хотя полуроту стрелков, которая легко бы нарубила хвороста. Наконец отрядный инженер догадался и приказал рубить шашками растущий по оврагам кустарник, после чего через несколько минут движение пошло быстрее. Таким образом, в присутствии начальника отряда и всего штаба, было потеряно несколько часов времени, а легкий марш в 25 верст, благодаря замедлению, обратился в продолжительное, изводящее мотание войск и обозов всего отряда.

Лучше всего то, что один офицер Генерального штаба достал наконец карту