Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

и объявил, что имеется обходная дорога неизмеримо лучшего качества и даже совсем минующая перевал. Спрашивается, как же могли мы воевать, когда даже не знали, как выбрать дороги по точной карте, и еще какие? На главном стратегическом направлении всей операции отряда! Какое имел основание Генеральный штаб посылать весь отряд на перевал и в трясину, когда была полная возможность миновать их и пройти путь без потери времени и сил людей и лошадей. Как могли себе позволять эти тунеядцы курить, зевать и балагурить целыми часами, наблюдая созданный их руками беспорядок, и даже не принимать никаких мер к его устранению. Что это за штаб, который, однако, имеет своим назначением обеспечивать удобства боевой жизни войск! Что это за начальник штаба, ограничивающий свою роль и деятельность тем, что ездит рядом или за лошадью своего начальника, сидит и зевает от скуки, когда сидит этот последний; имея в своем распоряжении трех офицеров Генерального штаба, инженеров, топографов, адъютантов, не потребовать исследования пути отхода войск (при этом и уверенности в полной инертности японцев, как это было на самом деле, у него не было), главной и боковых дорог, а увидя, что образовалась пробка, и движение надолго замерло, не шевельнуть пальцем для его восстановления. Нисколько не интересоваться тем, что боевые войска совершенно напрасно изведутся, придя на отдых на несколько часов позднее и пробыв напрасно это время под ружьем и ранцем. Да, думалось тогда, с таким Генеральным штабом немудрено получить Тюренчен, когда мы не можем быстро пройти какие-нибудь 30 верст пути без того, чтобы пустая случайность не задержала нас произвольное время. Что же будет дальше? Пока случилось то, что Засуличу надоело ждать прохождения обозов по трясине; он воспользовался открытием новой дороги, сел в экипаж и уехал. За ним тронулся конный конвой, повезли флаг с буквами В. и О. (восточный отряд), потянулся и весь штаб. С тыла тревожных сведений не поступало, а потому, конечно, войска и обозы как-нибудь доберутся до мест назначений.

23 апреля штаб выступил из Туинпу на этап № 3, Ляньшаньгуань, не ранее полудня. Утром приехал обогнавший свои полки казачьей Забайкальской дивизии генерал Ренненкампф – герой китайской войны 1900 года, от которого тогда так много ожидали, что даже стрелковые наши полки кричали ему ура. Он, вероятно, хотел ориентироваться в нашем штабе, но с уверенностью говорю, что вряд ли ему могли сообщить что-нибудь, кроме одной данной, а именно, что Фынхуанчен считался еще не занятым японцами. Ренненкампф должен был, пройдя Туинпу, повернуть на юго-восток, так как его районом действий были окрестности Саймацзы. При нем состоял известный в нашей армии военный корреспондент – л.-гв. Атаманского полка подъесаул Краснов.

Не могу не остановиться на деятельности сего офицера. Прежде всего надо заметить, что во время войны офицеры в принципе должны состоять только в рядах войск, с чисто боевым назначением; всякие небоевые должности для офицеров должны быть возможно ограничены в своем количестве, и на занятие их офицерами следует смотреть как на неизбежное зло; желательно даже иметь возможно ограниченный состав офицеров в штабах и в качестве личной свиты начальников. На тыловые должности в разных учреждениях надо выбирать неспособных к бою, а в продолжение кампании назначать на них пострадавших от ран и болезней, кои, не подлежа эвакуации, могут командовать например транспортами, этапами, служить в администрации военных сообщений, интендантства. Придумывать же какие-либо должности и занятия офицерам на театре военных действий, дающие им право на законном основании не идти в бой, не только вредно, но преступно, а создавать офицеров – специальных корреспондентов значит, кроме того, позорить публично звание офицера. Какая может быть роль такого господина корреспондента при войсках во время боя, когда его товарищи обязаны рисковать своею жизнью и не щадить своей головы, а он, также носящий офицерские погоны, получает право избегать пуль, имея своей задачей не сражаться, а описывать подвиги или поражения своих товарищей. А что, если корреспондент окажется трусом? Может ли кто-нибудь бросить это ему в лицо, или покарать его за это преступление? Кто или что мешает ему уклониться от опасности под благовидным предлогом? Весь этот разврат происходит на глазах у офицеров и нижних чинов, существуя на законном основании официального признания такого субъекта некомбатантом. Он наравне с своими товарищами получает усиленное содержание военного времени и в то же время зарабатывает особый гонорар (и составляющий главную приманку), так же, как они, будет всю свою дальнейшую службу хвастаться опытом войны, а между тем он проделал ее не ради высокой цели защиты родины, а лишь для удовлетворения личных интересов, причем обеспечен в сохранении своей шкуры и жалкой душонки, имеет даже шансы на получение боевых отличий (в нашей армии тех времен в особенности, когда награды давались не за отличия, а по знакомству). Он имеет возможность во всякую данную минуту не только повернуть спину противнику и ускакать от опасности, но даже просто избавиться от тягостей войны (да и несет ли он их?) и уехать с театра военных действий, между тем как его товарищи обязаны нести тягость долгих месяцев боевой жизни. Итак, уже назначение офицера специальным военным корреспондентом при действующей армии является преступлением и анормальным явлением в ее боевой жизни, но посмотрим, искупается ли это преступление какою-либо пользою для дела.

Для этого решим вопрос, нужно ли вообще иметь на театре военных действий каких бы то ни было представителей прессы. Конечно, в принципе это совершенно лишний элемент, даже вредный, что доказывает факт обязательного пропуска всякой корреспонденции из армии через предварительную цензуру, учреждаемую при штабах, так как военные действия составляют тайну, оберегаемую всеми средствами; присутствие представителей прессы есть неизбежное зло, заставляющее организовать особое учреждение цензоров, отрывая от прямого дела много лиц и обременяя и без того сложную деятельность штабов. И все-таки, в конце концов, под видом корреспондентов при армии может быть организовано противником шпионство; несмотря на самую бдительную цензуру, при напряженной спешной боевой работе могут проскочить в прессу сведения, которые было бы выгоднее не оглашать, или огласить гораздо позднее, когда, вследствие перемены обстановки, они явятся безвредными. Конечно, мне могут возразить, что общество будет лишено, при отсутствии корреспондентов, правильно судить о действиях армии, что донесения, печатавшиеся нашими штабами, затуманивали события и факты, а попадавшие в прессу известия из-за границы совсем сбивали с толку, выставляя наше положение в худшем свете, чем оно было на самом деле. Я не буду оспаривать того, что действительно лучше прямо и открыто сказать России и всем: