Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

рисковать получением неожиданного обстрела противником, приходится охраняться пешими патрулями, лазающими по сопкам, и выжидать их исследований осторожнее, чем в пехоте, ввиду большей уязвимости как цель, большей трудности укрытия от огня; на отдыхе – вечно ожидающая тревоги часть, мучающаяся вопросом, расседлывать или нет, от решения чего зависит целость спин лошадей, а следовательно и годность их к дальнейшей службе. Нельзя не заметить, что, несмотря на все это, казаки часто действовали в горах превосходно: в бою забывали о коноводах и не хуже пехоты оказывали противнику самое упорное сопротивление, на походе шли смело вперед, даже не помышляя о том, что из-за каждого куста и камня им угрожали пули; на отдыхе расседлывали в самой близости от противника и умели сберечь коней. Я хорошо знаю 2-й Читинский полк и причисляю его именно к казачьим частям, умевшим преодолевать всякие трудности горной войны и выказавшим много доблести; 3-й сотне этого полка удавалось достигать просто невозможного; но можно ли оправдать Засулича и Орановского в том, что они бросили горсть казаков на съедение японцев, если бы она стала упорствовать, понимая так исполнение своей задачи, или только для того, чтобы она быстро отходила, будучи теснима двумя-тремя ротами (в японской роте около 250 винтовок и столько же в 4 сотнях) и только уведомляла бы, что вот, мол, передовые части противника в таком-то часу дошли до такого-то места, а сотни очистили такой-то пункт. Можно ли было предположить, что Закржевский сумеет выйти из столь трудного положения? Предполагать, конечно, все можно, но иметь уверенность нет, тем более что полк присоединился к отряду уже после Тюренчена, и ни командир, ни состав полка (второочередного) не были известны ни Засуличу, ни Орановскому; следовательно, возлагать особые надежды на читинцев они права не имели, а не могли не сознавать, в какое положение ставили слабые 4 сотни и какой важности задачу на них возлагали. Прикрывать отступление разбитого отряда, части которого уже подвергались бегству, т.е. отряда, имевшего только стремление наутек и неспособного к сопротивлению; разведывать огромные силы противника, так как Тюренченский погром объясняли сосредоточением японцами к полю сражения 3 дивизий, или 50 000 штыков; разведывать на обширном фронте, так как, если еще влево, в направлении на Саймацзы, распоряжением Куропаткина уже выдвигалась масса кавалерии и несколько батальонов стрелков, то вправо, в направлении от Фынхуанчена к Сюяню, не было никого (связь с генералом Мищенко была совсем потеряна); уничтожать наши роскошно обставленные этапы, панически брошенные на протяжении от р. Ялу до Фынхуанчена, слишком поспешно, без всяких мер по эвакуации; исполнять все это не при условии инертности врага, а наоборот, как это тогда считали, в ожидании его решительного наступления; вероятность последнего доказывает быстрота и безостановочность отступления Восточного отряда на 150 верст от поля сражения, доказывают масса иных признаков. И, несмотря на такую серьезность обстановки, Засулич и Орановский обратились к первому встречному, неизвестному им подполковнику Закржевскому, приведшему 4 сотни, и, возложив на него все вышеуказанное, спокойно уходили и уводили свои войска подальше от противника. Знаменитый штаб Восточного отряда в полном составе ехал за крупом или за бричкой Засулича; к Закржевскому не послали ни одного офицера Генерального штаба, а их болталось четыре без всякого дела; послать нужно было во что бы то ни стало, в помощь и как доверенное лицо старшего начальника, долженствовавшее понимать обстановку. Для чего же тогда держать в штабах просвещенных стратегов и тактиков, если они только праздно переезжают с этапа на этап, а при остановках пишут кое-какие записочки и разговаривают по телефону, избегая всякой полевой и боевой деятельности, в полном смысле слова. Разве нельзя было, кроме 4 казачьих сотен, оставить у Фынхуанчена настоящий арьергард из трех родов оружия, который отходил бы медленно, шаг за шагом, и только под давлением превосходных сил противника, оберегая и фланги на несколько верст протяжения; тогда была бы и разведка, и все-таки противник получил бы отпор; японцы считались бы с присутствием Восточного отряда и не могли бы с таким спокойствием и уверенностью заниматься устройством своей базы и коммуникации. Ни Засуличу, ни Орановскому не было никакого интереса до того, что происходит сзади их, раз они могли спокойно, мирным порядком, перебираться в Ляньшаньгуань, раз казаки доносили, что противник не наседает, и у них были только перестрелки с разъездами и патрулями.

Я не могу критиковать или хвалить деятельность Закржевского, потому что в моей просьбе отправиться к казачьему полку и поступить хотя бы в распоряжение его командира мне было отказано, и, следовательно, я ее близко не наблюдал[13]. Но знаю, что весьма скоро (кажется, 24 апреля) начальник отряда выразил крайнее неудовольствие за поспешное отступление казаков. Дело в том, что Закржевский просил разрешение отойти от Туинпу, ввиду недостатка фуража, на что Засулич выразился так: «Надо дать понять казакам, что их задача состоит не исключительно в быстром утекании от противника» (другим он ставил на вид, а сам?). По-видимому, читинцы слишком поспешно отступали, так как Туинпу находится в 60 верстах от Фынхуанчена; при занятии последнего произошло крупное недоразумение с уничтожением склада артиллерийских снарядов, доставшегося в неприкосновенном виде японцам. Кажется, Закржевский обвинял в этом командира сотни сотника Орефьева и удалил даже его за это из полка. Если верить, что на Закржевского в те дни наступала целая дивизия, то, конечно, ему оставалось только уходить, но во всяком случае японцы подавались вперед вяло, а, с занятием Фынхуанчена, их наступление и всякие активные действия совсем прекратились, и казаки остались надолго в Туинпу (в этом селении позднее был обстрелян граф Келлер). Читинцы производили немало разведок, что доказывают их потери в казаках и офицерах, но, как и вся наша кавалерия, серьезных сведений добыть не могли, ввиду гористой местности и иных условий, о которых скажу ниже, когда буду описывать мою службу с уссурийскими казаками. Вообще с 22 по 25 апреля, т.е. пока я состоял при штабе Восточного отряда, его начальник находился в полном неведении относительно того, что происходило под Фынхуанченом, но иначе и быть не могло, вследствие непринятия начальником штаба никаких действительных мер по разведке. За организацию отступления от Тюренчена до Ляньшаньгуаня, за полную потерю соприкосновения с противником и за полное нерадение о том, что происходит не только у противника, но и в непосредственном тылу Восточного отряда, Орановский заслуживает полного осуждения.

Этот господин был типичным офицером Генерального штаба – продуктом современных наших академий и режима, губивших нашу армию. Невозмутимый (но далеко не хладнокровный в минуты боевого