Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

кризиса), безучастный, корректный, он постоянно молчал, не отдавал никаких распоряжений, предпочитая исполнять приказания своего генерала; в данном случае это, пожалуй, было для него особенно выгодно, как выход из затруднительного и опасного положения. Хотя уже в его полевой сумке, или в обозе канцелярии штаба, лежала телеграмма Куропаткина, до некоторой степени прикрывавшая позор Тюренчена и сделавшая неответственными его главного виновника – Засулича и главного пособника – Орановского, все же нельзя было не сознавать, что настанет минута, когда осудят того и другого, а ведь этот другой был причастен к руководству и организации операции; следовательно, подготовка ее, поражавшая нецелесообразностью расчета и расположения сил и средств, и завершение ее, в смысле отсутствия распорядительности, не могли не быть поставлены в вину носителю военного искусства. Как-никак, а быть начальником штаба при исполнении операции, окончившейся бесцельным расстрелом двух геройских полков, отдачей противнику 30 орудий и паническим бегством хотя бы только обозов – плохое начало для боевой карьеры офицера Генерального штаба, занимавшего генеральскую должность; пожалуй, и родственная протекция не поможет. Способом спасения было – прикрыться неответственностью, не вмешиваться в опасную сферу оперативных и боевых комбинаций, ибо при таком условии таковых и вовсе не будет; не от Засулича же они могли исходить; этот только поскорее уходил и готов был ни во что не вмешиваться. И Орановский корректно ехал при своем начальстве, сидел за трапезой рядом с ним, спал, кажется, в одной и той же комнате, распечатывал конверты и ожидал приказаний и распоряжений, которые, конечно, готов был исполнять со всею талантливостью выдающегося офицера Генерального штаба, отлично понимая, что ни приказаний, ни распоряжений не последует. А если таким образом не служил и не работал начальник штаба, то также бездействовал и весь состав его штаба. Я оценил Орановского уже за эти три, четыре дня совместной жизни после Тюренчена и потому нисколько не удивлялся его неудовлетворительной деятельности впоследствии, а в особенности под Бенсиху, но в описываемые дни я смотрел на него с удивлением и надеждою, что или он изменится, или его уберут, дабы он не был в состоянии приносить дальнейший вред войскам; но мне пришлось убедиться, что за все его деяния, за всю неспособность и нечестность он только получал награды и повышения, во-первых, потому что был удобным, тактичным человечком, умевшим подлаживаться к начальству, а во-вторых, потому что был женат на дочери Линевича (тогда последнее обстоятельство мне еще не было известно).

Во время ужина на этапе Ляньшаньгуань, в день нашего прибытия, в столовую вошел полковник Генерального штаба Драгомиров, живший здесь как руководитель укрепления Феншуйлинской позиции. Можно было заметить, что полковник был недоволен тою бесцеремонностью, с какою чины штаба расположились в его помещении. Я позволил себе заметить, что ему следует очистить место. Немедленно ординарец Засулича из забайкальских казачьих офицеров грубо заметил мне, что я вмешиваюсь не в свое дело, да к тому же и мне самому не следует здесь располагаться, так как я стесняю обер-офицеров. Такая дерзость и нахальство, конечно, остались безнаказанными, потому что, если бы я не промолчал, то вышел бы инцидент, и тогда, пожалуй, опять начальник штаба составил бы доклад о моем удалении из армии. Я, конечно, не располагался бы в компании всех этих невоспитанных тунеядцев штабной челяди, но дело в том, что обыкновенно они ухитрялись заполнить решительно все помещения этапа, и приходилось приткнуться где-нибудь в общем помещении. Казалось, мы находились теперь достаточно далеко от японцев, чтобы наконец водворить какой-нибудь порядок в штабе, подумать о комендантстве, дежурствах, наряде посыльных. Но ничего этого организовано не было, и если бы произошло что-нибудь ночью, то, во-первых, нельзя было бы даже вручить донесение, а во-вторых, вероятно, произошел бы общий кавардак. На следующий день я устроился в деревне, воспользовавшись гостеприимством судебного следователя, приютившего меня в фанзе, и отказался от общей трапезы. В этот день, или накануне, выпивший чиновник контроля произвел скандал в этапном ресторане.

Я останавливаюсь на таких мелочах только потому, что они хорошо обрисовывают службу штаба, показывая отсутствие всякого порядка и дисциплины среди его чинов; ясно, что при таком режиме штабная служба идти правильно не может, а от этого страдают войска и дело. Правда, и в составе штаба Восточного отряда была более интеллигентная и воспитанная среда, которую составляли инженеры, интенданты и юристы, но Генеральный штаб к ней причислить было, к сожалению, невозможно. Подтверждением своих слов приведу сказанное помощником интенданта – офицером, призванным из запаса; когда его кто-то спросил, почему он отказывается жить в общем помещении, он ответил так: «Я видел, как, господа, вы позволяете себе обращаться со старым полковником; ну, а как же вы тогда отнесетесь ко мне?»

На 24 апреля было объявлено производство рекогносцировки Феншуйлинской позиции, и я получил приказание участвовать в ней. На мой взгляд, позиция была очень сильна, и атака ее с фронта долиною обещала мало успеха, тем более что были готовы ложементы для орудий, ходы, траншеи и редуты. Задача обороны сводилась к обеспечению каким-нибудь способом флангов, представлявших целую систему сопок; их следовало тщательно рекогносцировать, может быть, укрепить, может быть, растянуть несколько фронт, без чего в горах не обойдешься, но, конечно, нельзя было ограничиться тем, что сделала вся многочисленная толпа рекогносцеров. Осмотрели все окопы, демонстрируемые Драгомировым, влезли на одну сопку ближе к правому флангу, но ни этого фланга, ни подступов к нему не видали, а затем говорили и говорили без конца, например, что следует занять какими-нибудь частями командующие крайние точки. Кто-то радостно заметил: «Теперь, после Тюренчена, мы знаем, что надо лазать по сопкам и занимать их». По-видимому, этот тактик предполагал до сих пор, что война ведется только по днам долин. Впрочем, ведь под Тюренченом мы почти так и располагались. Говорили, что японцам легко втащить свою горную артиллерию и сбить нашу полевую; при этом кто-то пугнул, что прибудут и шестидюймовки, расстреливавшие нас на берегах Ялу. Говорили, что позиция слишком длинна для состава нашего отряда, особенно при необходимости обеспечивать и соседний, более южный Модулинский перевал; тогда кто-то предложил обеспечить фланги казаками, собрав до двух сотен. Неожиданно начальник штаба 3-й дивизии подполковник Линда предложил назначить командовать этими сотнями меня; «тогда, сказал он, мы будем уверены, что они не уйдут». Это предложение не встретило сочувствия, и Орановский замял разговор, сказав, что казаки нужны для иного назначения. Не знаю, насколько было рационально предложение Линда, так как никто дальше рекогносцировать не поехал, а все вернулись в Ляньшаньгуань.

Должен сознаться, что