Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

слова: «Генерал конвоирует роту, полковник в летучем разъезде; что с нами будет дальше?» Что было дальше, теперь знает весь мир, но тогда вся эта ненормальность отправления службы действительно не предвещала ничего хорошего, и можно было прийти в мрачное настроение.

Что за надобность, что за необходимость для начальника значительного конного отряда, известного и уже популярного генерала, в такую важную минуту, как начало стратегических ходов нашего противника, бросать свой отряд и все порученное ему дело, как то: соприкосновение с противником и его разведку, и задаваться целью пробежать сотню верст, чтобы убедиться, целы ли полторы роты стрелков, следовавшие, кстати сказать, вдоль линии связи (летучей почты к штабу Восточного отряда), установленной самим Мищенко. Неужели офицеры, объезжавшие эту линию (а таковых я видел сам), или специально наряженная сотня, или разъезд, не могли своевременно донести генералу о благополучии или неблагополучии следовавшей пехоты; наконец, ведь я лично ручался ему за безопасность и целость стрелков и предупреждал, что их командир может уже сегодня очутиться совсем близко от войск Восточного отряда. Следовательно, какая-нибудь особо важная причина вынуждала генерала Мищенко скакать за пехотой. А между тем именно в это время вверенный ему отряд начал отступление и уже находился в одном переходе севернее г. Сюяня; чем было вызвано это отступление, непонятно, потому что через два или три дня Мищенко опять пошел вперед и находился со всем своим отрядом впереди (южнее) Сюяня. Считая, что японцы заняли Фынхуанчен только 23—24 апреля, нельзя было предположить, чтобы они, при свойственной им методичности и медленности движения, могли угрожать Сюяню с этой стороны, так как их удаляло от него расстояние в 70 верст, т.е. 4 перехода; высадка у Догушаня (около 50 верст от Сюяня) произошла не ранее 30 апреля. Поэтому ничем не оправдываемое отступление от Сюяня отряда Мищенко было ошибочно и вредно в двух отношениях, а именно: не наблюдалось направление от Сюяня к Фынхуанчену, и были брошены без всякой разведки окрестности Догушаня. Потеря 2—3 суток в таком деле, как соприкосновение с противником и его разведка, часто совершенно невознаградима.

Генерал Мищенко принадлежит к числу тех немногих наших генералов, которые никогда не думали о том, что не успеют уйти от японцев; он уходил всегда позднее всех и только под напором противника, да и то шаг за шагом; вот почему факт его отступления за Сюянь в конце апреля для меня совершенно непонятен, и причину такого явления я принужден искать в распоряжениях, исходивших свыше. Что начальник конного разведывательного отряда, освещавшего важнейшие в ту минуту район и направления, т.е. исполнявшего важнейшую стратегическую разведку, – потерял не менее 3 суток времени для конвоирования какой-то роты – это останется навсегда историческим фактом, ибо не во сне же я видел, что Мищенко ночевал 29—30 апреля в деревне Тинтей, в 15 верстах сзади меня, и находился в 50 верстах расстояния от своего отряда, стоявшего в деревне Вандяпуза (30 верст севернее г. Сюяня, на направлении Сюянь – Хайчен). Заметим, что этот факт и объясняет до некоторой степени неудовлетворительность стратегической деятельности в то время кавалерии Мищенко: начальника этой кавалерии задергали, загипнотизировали какими-то мелочами и пустяками, заставили бросить серьезнейшее дело и отдаться всецело улаживанию инцидента с высылкой Догушанской этапной команды через район, находившийся, как казалось кому-то (положим, это было отчасти верно), в сфере влияния противника. Но допустим даже, что армия рисковала потерять полторы роты стрелков, что генерал поступил неосторожно, но ведь это уже случилось и, следовательно, было непоправимо, и никакое конвоирование самим генералом не спасло бы стрелков, если бы на них напали превосходные силы противника; за гибель этих людей и понес бы ответственность их выславший. Отвлекать же все внимание, отрывать от столь серьезного дела, как стратегическая разведка, начальника кавалерии, мучить его такою мелочью, было совершенно нецелесообразно, просто бессмысленно. В этом факте сказывается полная несостоятельность высшей командной власти, разменивание ее на мелочи и упускание главной цели действий, а при таком характере управления войсками не может быть успеха. С другой стороны, неужели не было известно, что храбрейший из храбрых генерал чрезвычайно осторожен и никогда не потерял даром ни одного казака (это сознание уже тогда жило в войсках); если он послал стрелков из Догушаня, то, следовательно, была некоторая вероятность пройти в Восточный отряд без особенного риска, что и подтвердила действительность, так как они не видели ни одного японца и не слышали ни одного выстрела. Полагаю, что если бы в Ляояне в последние дни апреля не страдали бы за участь полутора рот стрелков и больше бы верили генералу Мищенко, то, пожалуй, не было бы затем в мае того неведения относительно передвижений японцев между Фынхуанченом, Сюянем и Догушанем, которое всем известно и которое так затрудняло ориентировку нашей высшей командной власти на театре военных действий.

На другой день Мищенко проследовал мимо Мади и остановился верстах в трех на привале. Я сопровождал его, потому что он имел сведения (по слухам китайцев) о нахождении значительных масс японцев между Фынхуанченом и Сюянем, а кроме того, мне просто хотелось побыть с боевым и столь популярным уже тогда генералом. Разложили карты, позвали китайцев и расспрашивали их, но места нахождения японцев по карте все-таки определить не могли. Генерал посоветовал мне послать несколько казаков в деревню, которую можно было признать за указываемую китайцами. Я осветил этот район, но так же, как и в другом месте, где мои казаки предполагали нахождение кавалерийского полка противника, японцев не оказалось.

Я провел в разъездной службе более недели, а каждому известно, что эта служба нелегка: постоянная готовность, перемена мест ночлегов под открытым небом, охранение, бдительность; кроме того, были постоянные слухи о появлении японцев, и с этим приходилось считаться. В Восточном отряде произошла замена Засулича графом Келлером, и я попросил Орановского сменить меня из разъезда, надеясь, что, явившись к графу, который меня хорошо знал, я получу более соответствующее назначение, но 6 мая я получил от начальника штаба свою вьючную лошадь и категорическое приказание, оставаясь в Мади, наблюдать такие-то направления, и между прочим такое, которое разыскать по карте оказалось невозможным, а на мои запросы о нем мне так и не ответили. Я понял, что моя роль состояла уже не в командовании разъездом, а наблюдательной заставой. Правее нас начали выдвигаться другие части: несколько стрелковых рот и Уссурийский казачий полк (с дивизионом 2-го Верхнеудинского) под начальством Собственного его величества конвоя полковника Абадзиева, с которым я должен был держать связь. Присутствию этого офицера я