Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

обрадовался, так как считал его опытным боевым офицером, прошедшим службу у Скобелева в Турции и Средней Азии. Так как я командовал теперь сотней его полка, то просил подчинить ее ему и готов был сам поступить в распоряжение этого скобелевца, несмотря на то, что был много старше его в чине (он еще командовал сотней, когда я готовился принять полк). К тому же удобнее было подчиняться командующему полком, чем находиться в какой-то полузависимости от командира сотни, на отношения с которым приходилось смотреть сквозь пальцы, или выгнать его вон, но… тогда бы вышел инцидент, а этим я никоим образом рисковать не мог.

8 мая Абадзиев с 6 сотнями прошел мимо Мади на юг, имея задачей осветить местность между Фынхуанченом и Сюянем; это движение было исполнено быстро и решительно (правда, как говорил мне впоследствии сам Абадзиев, он наступал смело, потому что слева стояла моя сотня, а справа – отряд генерала Мищенко), но уже 11-го он начал отходить без всякого давления противника, а к 15 апреля подошел совсем близко к Мади.

8 мая прибыли ко мне два офицера со взводом казаков той же сотни. Один офицер – хорунжий Калмыков, служивший в полку уже год или два, представлял из себя тип ноющего, всем недовольного казачьего офицера, вроде Мунгалова, но, если его сотенный командир все-таки иногда подавал надежду проявлять какую-нибудь энергию, хотя бы под страхом начальства или противника, то этот юноша был совершенно безнадежен. Он интересовался только едой, водкой (заменяя ее ханшином – китайской сивухой, выгоняемой из гаоляна) и сном; да к тому же страдал половой болезнью. Он пел в унисон с своим командиром, поносил того, кого ругал последний, экономно кормил, будучи в отделе, лошадей и людей, конечно, берег коней, т.е. не ходил иначе, как шагом. Командир сотни считал его идеалом младшего офицера. Другой прибывший офицер – хорунжий Ефимьев был типом особого рода. Престарелый полицейский – пристав города Брянска, приехавший на войну добровольцем. Служил в Турецкую кампанию 1877 года в каком-то кавалерийском полку нижним чином, был затем несколько месяцев офицером и с тех пор в отставке, помещиком, актером и, наконец, полицейским; имел многочисленную семью и, между прочим, двух сыновей-офицеров, служивших в Петербурге. Когда этот пятидесятилетний папаша, обладавший генеральским брюшком, сполз с своего уже набитого им на первом же переходе коня, то я подумал, что передо мной по крайней мере штаб-офицер, и был изумлен признать в нем хорунжего. «Что привело вас сюда?» – спросил я его, и он ответил: «Последняя кампания оставила во мне такое хорошее впечатление (он в делах не был, а, если и был, то только в увеселительных); я люблю такую военно-походную жизнь и поэтому попросился на войну; мне сперва отказали, но я все-таки добился распоряжения и очень счастлив». Командир сотни, конечно, не был доволен получить такую обузу, за которой приходилось ухаживать, давать вестовых и кормить еще пару лошадей. Впрочем, пристав сразу начал держать нос по ветру и поладил со своим начальством. Позднее я узнал, что этот господин смотрел на свою поездку в Маньчжурию как на денежное предприятие, позволившее ему, получив тысячи две подъемных и прогонных, уплатить свои долги. К тому же ведь приятнее было провести год, другой, в офицерском мундире, заслужить славу защитника отечества и избавиться от полицейской службы, да еще в такое смутное время, когда это занятие было сопряжено с риском собственной жизни, иногда большим, чем на войне. Я видел его в 1905 году в Харбине, а в 1906-м во Владивостоке, всегда цветущим, довольным и отлично устраивавшимся. Не принеся армии и родине никакой пользы, он стоил несколько десятков тысяч народных денег.

Таким образом, я получил двух доблестных лихих офицеров и собрал около сотни казаков. Казалось бы, теперь можно было приступить к более дальним разведкам – до соприкосновения с противником, потому что нужный для этого элемент – офицеры – был налицо. Но всякий и не военный поймет, что рискнуть послать к японцам с разъездом господина пристава значило поступить бессмысленно: можно ли подчинять боевой элемент небоевому, т.е. подчинять обстрелянных и знающих дело казаков человеку, ничего в военной службе не понимающему и только носящему офицерские погоны. Мог ли я рисковать жизнью доблестных защитников родины, призванных законом, и, следовательно, участью их семей, подчиняя их какому-то авантюристу, приехавшему на войну для удовлетворения своих личных интересов, который своим невежеством в военном ремесле неминуемо мог напрасно погубить вверяемых ему воинов. Во всяком случае, я считал нужным хотя бы убедиться сперва в храбрости такого господина и, конечно, не дал ему никакого поручения. Возвращаюсь к сказанному мною раньше (страница 31): если даже признать, что Ефимьев горел желанием принести свою голову в жертву на алтарь отечества, то его следовало назначить в пехоту; там, будучи постоянно на глазах товарищей, действуя под их руководством, он мог принести пользу даже одной личной храбростью, а в кавалерии, где каждый офицер работает самостоятельно, он был только обузой. Но я видел в этом человеке отсутствие военной доблести, отсутствие всякого интереса к делу и какого-нибудь желания быть полезным, а потому вспоминаю о нем с отвращением, как о печальном и негодном элементе нашей армии, которого, к сожалению, я видел и знал слишком, слишком много.

Попробовал утилизировать другого хорунжего и сразу убедился, что он ни на что неспособен и слишком дорожит своей шкурой. Он был послан в разведку и, возвращаясь, заночевал на передовом посту. К нему с вечера прибилась большая часть рассеянного японцами разъезда Зиновьева, от которой он узнал о тягостном положении последнего. Калмыков не только не принял никаких мер, но не донес мне, а на другой день, явившись, между прочим, упомянул и об этом случае. На вопрос: «Отчего вы не донесли? Ведь надо было помочь», он ответил: «Да они идут сюда и тащат раненого». Я выехал навстречу и узнал, что еще ночью вахмистр с несколькими казаками отправился разыскивать Зиновьева, о чем Калмыков и не знал. Вечером вахмистр вернулся и сообщил, по сведениям от китайцев, о геройской гибели Зиновьева.

Когда Абадзиев проследовал со своими казаками несколько правее меня, то я продвинулся вперед и принял немного влево. На этом марше случилось нечто, достойное истории дисциплины нашей армии, а потому и повествую о сем. Мы перешли через невысокий перевал, и сотня шла пешком, ведя коней в поводу. Есаулу вздумалось проехать вперед, и он присоединился к дозорным. Я оставался при сотне и, миновав спуск, посадил сотню на коней