Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

ни малейшего желания, а тем более сражаться с ними. К сожалению, мне не довелось увидеть его под пулями. Я знаю, что он воспользовался во время военных действий отпуском (это у нас в армии допускалось!), а теперь, слава Богу, покинул строй и занимается хозяйством в Амурском казачьем войске; следовательно, в будущей войне не будет в рядах такого нежелательного и даже вредного типа.

Мунгалов относился ко мне сперва наружно дисциплинарно, но сразу же дал понять, что считает себя самостоятельным начальником своих казаков, терпит меня, но исполнять будет лишь то, что ему нравится, ибо немедленно сообразил, что я непрочно стоял в армии. Чем дольше мы оставались с ним вместе, тем более он тяготился моим присутствием, что и понятно: я должен был делать наряды разъездов, дозоров, постов связи, освещая местность и иногда производя довольно дальние разведки; следовательно, я заставлял казаков и их коней работать; я присутствовал невольным свидетелем расплаты с китайцами, что для казака было очень щекотливо; наконец, все-таки я был его начальником. Он сопротивлялся мне все сильнее, сперва глухо, а потом уже не стесняясь – явно; дошло до того, что начал позволять себе делать мне замечания. И все это я был вынужден выносить, так как знал, что всякий инцидент будет истолкован и разрешен не в мою пользу. Кроме того, я оставался и для пользы дела, ибо знал, что мое присутствие в Мади обеспечивает правый фланг Восточного отряда; что хотя я не в состоянии работать так, как бы хотел этого, но во всяком случае если появятся 30 японцев, то не будет донесено о наступлении 3000, и я не побегу назад. Однако я пытался избавиться от такого ненормального положения и писал об этом начальнику штаба отряда, но из этого ничего не вышло.

За все время моего командования заставой японцы находились довольно далеко, верстах в 30. Я посылал разъезды верст на 20, но они ни разу противника не встретили. Ко мне постоянно являлись разъезды из других частей кавалерии: слева 2-го Читинского полка и даже дивизии Ренненкампфа, а справа – из отряда Мищенко. Некоторые возвращались от противника, но большинство держалось в окрестностях Мади, хотя, повторяю, противник был от меня в расстоянии 30 верст. Наблюдая деятельность всех этих разъездов, могу высказать заключение, что они серьезной разведки противника произвести не могли по следующим причинам:

1. японцы в ту пору выставляли необыкновенно густую сеть сторожевого охранения и были очень бдительны; проходить незамеченными между их постами было почти невозможно, не только днем, но и ночью, причем по времени года ночи были очень короткие;

2. разведывать в горах на коне невозможно, а потому только те офицеры и могли ощупать передовую линию противника, которые ходили пешком; большинство этого не делало, а потому не могло даже приближаться к линии охранения.

Вообще присутствие нашей кавалерии в смысле разведывательном было почти бесполезно, и не мудрено, что сам командующий армией был неудовлетворен результатами деятельности всех конных отрядов. Тем не менее были искусные, честные и энергичные разведчики, пожертвовавшие своею жизнью в непосильной задаче. Первым, кажется, погиб 2-го Читинского полка сотник Зиновьев (офицер л.-гв. Конного полка). Опрашивая казаков его разъезда, прибившихся ко мне на заставу, я одно время думал, что они бросили своего офицера, но 11—14 августа я сражался с этими молодцами под Тунсинпу и Тасигоу и говорю, что не знаю части более доблестной, как 3-я сотня читинцев, к составу которой они принадлежали. Мне ясно, что они не могли спасти своего начальника, и я даже счастлив, что они тогда уцелели, как несколько единиц, полезных для армии. Говорю «единиц», потому что, например, если бы тогда погиб казак Мамонтов, то не знаю, нашелся ли бы другой, который сумел бы исполнить мое приказание в бою 12 августа.

Сотник Зиновьев задался целью во что бы то ни стало разведать главные силы японцев под Фынхуанченом, и есть два его донесения, показывающие, что действительно ему удалось заглянуть дальше сторожевого охранения. Разъезд был дважды обстрелян; тогда офицер пошел пешком с двумя казаками, приказав остальным рассеяться и собраться вне сферы противника; сам он все-таки прорвался через линию охранения, но затем был окружен со всех сторон. Ему удалось провести ночь в скрытном месте, но с рассветом японцы устроили на него облаву; один казак, посланный за водой, спрятался в расщелине скалы, другой прополз между кустарником, а сам Зиновьев был обнаружен, отстреливался из револьвера и был убит или смертельно ранен. Из всего разъезда в 22 человека было ранено двое, из коих одного я принял, и утеряно 3 или 4 лошади; словом, разъезд уцелел благодаря заботливости его начальника; рискуя собой, он не хотел напрасно терять меньшую братию, потому что и все 20 человек не могли помочь ему в его задаче, в которой нужно было иметь особенное счастье, ему не улыбнувшееся. Слава и вечная память настоящему герою! Как сейчас вижу перед собой его благородное лицо, так часто наблюдаемое мною во время моих лекций его классу в училище. Для этого человека не было компромиссов: начальство приказало разведать, и он мог только или исполнить, или погибнуть. К несчастью, некоторые не понимают такой доблести, и я слышал, как казачий офицер сказал: «Это глупо – прошибать стену лбом». А я скажу, что если бы все наши офицеры были Зиновьевыми, то, несмотря ни на какие горы и ни на какое охранение японцев, Куропаткин знал бы точно расположение всех сил японцев. Еще раз слава павшему за родину на поле брани герою.

Считаю уместным сказать несколько слов в предвидении возможных нареканий на меня, вроде следующего: почему полковник Дружинин, требуя такой самоотверженности от офицеров нашей кавалерии, сам не попробовал рекомендуемых им же разведок? Почему он, сидя спокойно в Мади, не пошел к японцам, не пролез через их сторожевое охранение и не разведал их сил, к тому же обладая знанием военного искусства и будучи профессором специально по кавалерийским разведкам? Я скажу откровенно, что, за все время моего пребывания в Мади, меня мучило именно это сомнение, но здравый смысл удержал меня от таких попыток. Во-первых, теперь мне самому кажется, что в Мади было спокойно сидеть, но в то время каждую минуту можно было ожидать партий японцев, если не значительных их отрядов, так как разве они не могли узнать через свою разведку, через китайских шпионов, что в Мади на воздухе висит горсть казаков; следовательно, было достаточно неспокойно; во-вторых, я не имел права оставлять стратегический узел,