Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

мне вверенный, тем более что не имел никаких оснований доверять моему помощнику. А затем, считая себя вполне способным выносить тягости военных действий (я не был ни разу во время войны настолько болен, чтобы оставлять ряды войск), я все-таки уже не обладал достаточною физическою силою и выносливостью, чтобы проползать несколько суток по сопкам пешком и без пищи; я знал, что к концу первого же дня сделаюсь лишь обузой для своих спутников. Что делать, в известном возрасте и в известном чине, можно исполнять только соответствующие обязанности, и я не был виноват, что Куропаткин в угоду господам Вороновым, Сахаровым и сим подобным (?), а, по его приказанию, Орановский обратил меня, заслуженного штаб-офицера, в корнета. Если бы я служил нормально, то, занимая подобающую должность, мне и в голову не пришло бы мучить себя тем обстоятельством, что я чувствую себя не в состоянии ползать на животе по сопкам среди японских часовых, чего, конечно, не делали штаб-офицеры армии, а в особенности командиры полков, и в чем им никто не делает упрека. Где же справедливость, и по какому праву так со мною поступали? Теперь, после Тунсинпу, Тасигоу, Бенсиху, Шуншуцуйцзы и Мукдена, моя совесть успокоилась, ибо никто не имеет права сказать мне, что я когда-нибудь хотел пощадить свою шкуру, но тогда, повторяю, я мучился и завидовал тем храбрецам, которые в состоянии были проникать за черту передовых линий японцев, потому что не был еще под огнем, и моя служба в Мади казалась мне слишком безопасной. Впрочем, вообще я поступал правильно, что не отлучался из Мади, так как дальнейшие случаи показали, что из этого могло выйти: 25 мая я уехал оттуда только на 24 часа; там стояла уже не сотня казаков, а целых четыре, с командиром полка во главе; он тотчас же отошел на переход назад, и мне пришлось вытащить его вперед. Затем с невероятными усилиями я продержал вверенные тому же герою 8 сотен продолжительное время в деревне Сандиазе, правда, под некоторым давлением японцев; едва прибыл к этому отряду генерал Греков (Митрофан), тотчас же постаравшийся меня удалить, как немедленно отошел подальше за перевал, где ему казалось безопаснее. Теперь со спокойной совестью, говорю, что я обеспечивал Восточный отряд в Мади своею грудью и поступал правильно, не покидая этого пункта.

С 25 по 29 апреля я устанавливал связь с правым флангом отряда, исследовал дороги, перевалы, вообще весь район на правом фланге, освещая фронт перед ним. Присутствие японцев было обнаружено только против центра отряда, ближе к району действий Читинского полка, и потому я предполагал сперва войти в соприкосновение с противником в этом направлении, но так как тут работали читинцы, то мне предписали стать в самом узле Мади, что я исполнил 28 апреля. Мы следовали по назначению в этот день из деревни Тинтей, лежавшей в 15 верстах от Мади. На половине дороги показалась вдали двигавшаяся нам навстречу небольшая колонна пехоты; к сожалению, наш головной дозор не донес о ней ничего, и поэтому мы были несколько секунд в сомнении: противник ли перед нами или свои. В самом деле, насколько мне было известно, никаких частей Восточного отряда впереди нас быть не могло, а генерал Мищенко, с которым мы уже были в связи, пехоты не имел. Однако я скоро различил в сильный бинокль, что дозорные казаки съехались с какими-то всадниками, а следовательно, наступала наша часть. То были полторы роты, кажется, 24-го стрелкового полка, шедшие на присоединение к своему полку, действовавшему в составе Восточного отряда, с этапа Догушань. Я сказал командиру роты, что мы едва не приняли стрелков за японцев, так как ожидаем скоро войти в соприкосновение с ними, и думаю, что он очень удачно избежал встречи с противником. «Мы знаем, что здесь опасно, – молвил капитан, – а потому и валяем по 60 верст в сутки, и сегодня уже отмахали с лишком 40». Я рекомендовал ему стать на ночлег верстах в 8, в деревне Тинтей, и хорошенько отдохнуть, так как, находясь с казаками впереди, буду его оберегать и во всяком случае успею предварить о японцах, но он не счел нужным следовать моему совету и продолжал так же гнать своих людей. Следуя сам дальше, я убедился, что действительно несчастная пехота валяла и махала из Догушаня, ибо полторы роты растянулись на 5 верст; много солдат едва волочили ноги; десятки отсталых тащились по одному, по два, сидели, лежали – словом, совсем выбивались из сил.

Мои казаки скоро расположились биваком близ деревни, называемой на карте Мади, и приняли меры охранения. Я занялся изучением местности, потому что карта была не совсем верна, и надо было выяснить наивыгоднейшее место для наблюдения за многочисленными направлениями. Неожиданно появился казачий офицер и объявил, что сейчас проследует сам генерал Мищенко, который конвоирует роту, высланную им с этапа Догушань, так как генерал Куропаткин, узнав о таком неосторожном распоряжении, страшно разгневался и насыпал Мищенко; и вот последний, опасаясь, чтобы с ротой что-нибудь не случилось, следует теперь за ней с одной сотней, желая непременно лично удостовериться в участи роты. Под вечер прибыл генерал Мищенко с сотней и 5—6 состоявшими при нем офицерами. Он чрезвычайно сердечно поздоровался с казаками словами: «Здорово, славные уссурийцы»; по ответу и выражению лиц казаков сейчас же можно было заметить, что они очень ценили этого начальника. Ко мне генерал отнесся очень сухо, но я не ожидал иного приема, ибо при Мищенко состоял некий Троцкий (здесь его не было, и, конечно, этот вопрос меня не интересовал) – разжалованный из поручиков гвардейской конной артиллерии в рядовые за совершенное им против меня в 1902 году гнусное преступление[14]. Мищенко со свитою скушали мои последние запасы (консервы и хлеб) и тронулись дальше вслед за стрелками, хотя я предупредил Мищенко, что они, вероятно, промахнули очень далеко, и нагнать их трудно. Действительно, генерал не догнал роту даже в 15 верстах расстояния, где остановился на ночлег, и на другой день повернул обратно, считая, вероятно, что более уже не рисковал какими-нибудь неприятностями за последствия своего неосторожного распоряжения. Я остановлюсь подробно на факте конвоирования генералом Мищенко роты, кажущемся, может быть, незначительным, но на самом деле являющемся историческим по двум данным: как характеристика нашего командующего армией и как факт, имеющий огромное влияние на результаты действий конного отряда Мищенко в описываемые дни.

После отъезда Мищенко мой товарищ по службе в Мади, мрачный есаул, мрачно глядя на догоравший костер, неожиданно изрек такие знаменательные