Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

мое настроение все ухудшалось, ибо я видел и чувствовал, что являюсь совершенно лишним и ненужным человеком, а выносить болтание среди всех этих праздных и невоспитанных людей было невыносимо. Я схватился за одну мысль. Накануне Орановский, описывая артиллерийскую перестрелку под Тюренченом 17 апреля (с которой он возвратился в штаб, оставив свою лошадь на позиции, чтобы не рисковать напрасно драгоценною жизнью), говорил, что в современном бою нет возможности оставаться на батарее, когда ее обстреливают; вот я и решил в ожидаемом бою на Феншуйлинской укрепленной позиции найти себе конец на осмотренных нами укреплениях для орудий. Но скоро я убедился, что укрепить позицию – не значит еще ее оборонять, что на артиллерийской позиции и в современном бою оставаться можно и должно, а что кому не суждено быть убитым в бою, тот этого никак не добьется.

Глава VI. Действия с разъездом-заставой на стратегическом узле Мади, с 25 апреля по 18 мая

25 апреля утром я зашел в канцелярию штаба, справиться о сведениях по обстановке, и встретил начальника отряда, спросившего меня, видел ли я начальника штаба, и скоро ли я выступаю. Это указывало, что мне давали спешное поручение. Генерал подвел меня к разложенной карте и сказал: «Вправо от нас нет никого своих, а тут именно возможен обход японцев; мы дадим вам все, что у нас есть казаков, и вы осветите этот важный район». Затем Орановский указал мне важный узел дорог, сходящихся от Фынхуанчена, Сюяня (Дагушани), Долинского перевала, Модулинского перевала, Ляньшаньгуаня и Туинпу; мы обозначили его Мади, по названию бывшей на карте деревни. Никаких сведений о противнике и наших силах (например о генерале Мищенко, действовавшем в окрестностях Сюяня) дано не было, да, вероятно, их и не существовало в штабе. С трудом нашли и выдали мне 4 листа двухверстной карты, а в отношении всех казаков, поступавших под мое начальство, оказалось возможным собрать около 50 человек уссурийцев, так как все остальное было занято штабною службою. Я пошел в канцелярию и просил немедленно пригласить командира сотни, что оказалось весьма затруднительно. Меня не удивляло, что офицеры Генерального штаба понятия не имели, какая была нужна сотня, но не оказалось ни одного посыльного в штабе – ни пешего, ни конного. Наконец писарь разыскал охотника-стрелка и послал его по назначению. Примерно через час прибыл есаул Мунгалов. Ему передали приказание поступить в мое распоряжение, а я предупредил его, что мы уходим далеко вперед к противнику на несколько дней, и просил быть готовым часа через два.

Когда мы выступали, командир сотни доложил мне следующее: в строю около двух взводов, потому что один взвод остался при штабе, а один находится в разъезде, неизвестно где; ни одного младшего офицера с нами нет; сотня сделала весь поход в Корею в отряде г. Мищенко и прикрывала отступление пехоты от Тюренчена, а потому лошади совершенно изнурены. Итак, вместо всех казаков только 50, а для скорейшего движения вперед загнанные, изнуренные кони. Последнее, впрочем, было неверно, но заботливый командир сотни заранее хотел предупредить о необходимости сбережения его конского состава. Я не буду описывать деятельность разъезда-заставы по дням, а сделаю ее общий очерк до 18 мая, когда мои казаки вошли в состав своего полка, а я лично поступил в распоряжение командира последнего.

Исполнение возложенной на нас задачи свелось к тому, что мы осветили весь район вокруг указанного нам стратегического узла путей Мади, и я ручаюсь, что мимо нас не прошло не только ни одного японского отряда, но даже разъезда, хотя фронт охранения был около 10 верст. Мы держали деятельно связь с левым флангом Восточного отряда на Модулинском перевале, а также сперва с отрядом генерала Мищенко, а затем с выдвинувшимся правее нас Уссурийским казачьим полком. Я мог утверждать, что ни со стороны Сюяня, ни Фынхуанчена противник не предпринимал никаких попыток активной деятельности и, следовательно, рассеял все возникшие в конце апреля беспокойства по обходу правого фланга Восточного отряда. Таким образом, мы выполнили вполне задачу конной части, выдвинутой вперед, с целью своевременного предупреждения войск о каком-либо покушении противника.

В отношении активной разведки противника и соприкосновения с ним можно было сделать больше, особенно принимая во внимание тот превосходный боевой материал, какой представляли из себя вверенные мне казаки, хотя и при столь небольшом их числе, но в этом я не повинен. Думаю, что если бы у меня было только три-четыре десятка таких молодцов, а не целая сотня (во вторую половину службы заставы), то я достиг бы больших результатов, при условии отсутствия их прямого начальника – командира сотни есаула Мунгалова, который был настоящим тормозом всякого активного начинания и с которым я не имел, как это ни кажется странным, возможности что бы то ни было сделать. Это был тип казака в самом печальном, а не достойном смысле этого звания. По происхождению кровный бурят из забайкальских казаков (уссурийцы имеют в своем войске выходцев из многих других войск), он своим умственным развитием, интересами, манерами и привычками ничем не отличался от самых простых казаков; строевую ординарную службу знал хорошо, был хозяйственный, аккуратный человек, о своих казаках заботился и был ими любим, обладал сметкой, находчивостью, оценивал местность, имел опыт китайской войны, переделок с хунхузами, похода в Корею; но все эти качества, казалось, долженствующие сделать из него желательного для военных действий офицера, не стоили ничего, будучи парализованы другими его наклонностями и отношениями к службе. Его заботливость о казаках доходила до того, что он не желал посылать ни одного разъезда, ни одного дозора, чтобы как-нибудь не погонять лишний раз лошади и не обеспокоить казака (я склонен считать, что он, как вообще некоторые из казачьих офицеров, боялся своих казаков); из аллюров он признавал только шаг, а больше всего предпочитал водить сотню в поводу; стремления вперед не имел никакого, а всегда готов был осадить назад; службу понимал в смысле получения денег, земель, чинов и всяких жизненных удобств; боевыми отличиями не интересовался совершенно; проклятие Маньчжурии, в которой ему пришлось прожить со времени китайской смуты, не сходило с его губ, а про войну он не мог говорить без ругательств, не понимая ни цели, ни смысла ее (правда, он был тоже тюренченец и, следовательно, уже деморализован); пехоту и другие всякие войска ненавидел, считая, что все они готовы эксплуатировать несчастных казаков; вообще с утра до вечера пел жалобную песню о тяжелой казачьей доле. Встретить, разыскать японцев он, конечно, не имел