Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

марша я часто слышал разговоры по поводу проявляемого китайцами сочувствия японцам; рассказывали, что они постоянно сигнализируют с высоких гор, зажигают на них ночью огни, постоянно следят с сопок за передвижениями наших войск в долинах. Может быть, так и было на самом деле, но почему же мы не принимали против этого никаких мер? Например, все видят, что на вершине горы стоит какой-то человек, и все начинают говорить, что это шпион; следовало немедленно избавиться от такого ненормального положения, и для этого есть даже меры, рекомендуемые уставом. Если по долине идет колонна, то ее патрули должны следовать по окаймляющим долину хребтам, как впереди колонны, так и сзади, и даже параллельно, а тогда ни один китаец не может безнаказанно производить свои наблюдения, потому что или будет прогнан, или схвачен, или, наконец, пристрелен. Если в том районе, где совершалось передвижение, мы считались в такой безопасности, что не желательно было мучить людей высылкой патрулей, то можно было несколько иначе обеспечить себя от назойливого наблюдения, а именно: стрелять по всякому человеку, появляющемуся на сопках. Мирные китайцы быстро поняли бы, в чем дело, и при прохождении войск не показывались бы на высотах, а шпионам пришлось бы выслеживать скрытно и, следовательно, с затруднениями. Кажется, мы получили разрешение так действовать, но только через несколько месяцев после Тюренчена, а в описываемое время до этого еще не додумались, и все только жаловались и ныли. Я сказал, что, может быть, не стоило гонять понапрасну по горам патрули, но думаю, что во время нашего отступления от Тюренчена именно стоило это делать, и вот почему: у всех была уверенность в несочувствии нам местного населения, а в таком случае нельзя ходить без сторожевого охранения; все утверждали, что на сопках были соглядатаи и стрелять по ним не решались, а следовательно, единственной мерой против них была высылка по хребтам патрулей; войска Восточного отряда не имели никакого представления о тактике в горах; офицеры даже были младенцами в этом деле; следовало воспользоваться спокойным отступлением и попрактиковаться в сторожевых мерах охранения на походе, ибо не сегодня-завтра все равно их пришлось бы применять в сфере влияния противника. Наконец, должен заметить, что, несмотря на пребывание в горах уже не один месяц, по-видимому, в Восточном отряде еще не уразумели, что движение по Маньчжурским сопкам, окаймляющим долины, вовсе не так затруднительно; в большинстве случаев от сопки до сопки идут хребтики, на которых и, кроме того, по бокам сопок протоптаны тропы китайцами и их скотом; следовательно, движение даже удобно и не изнуряет людей; можно вести таким образом конные разъезды; в этом меня убедили многочисленные рекогносцировки и передвижения таким способом; мало того, я сам впоследствии водил так и целые отряды, потому что на высотах получаешь несравненно большие выгоды в ориентировке, а в особенности на незнакомой местности и при ожидании боя. Но когда я ехал с Восточным отрядом, то относительно его начальника и его штаба мог сказать только одно, и это было то, что так болезненно, печально и сочувственно в отношении нашей армии написал французский корреспондент Надо: «они не знали».

Не доходя 7—8 верст до этапа Ляньшаньгуань, места нашего ночлега, нужно было пересечь позицию на Феншуйлинском хребте, к которой и отходил Восточный отряд и где таким образом должно было закончиться его непрерывное отступление – результат Тюренченского погрома; здесь предполагалось дать отпор противнику. Я полагал, что мы на ней остановимся и будем ее исследовать, тем более что слышал, как говорили еще о какой-то передовой позиции; но ничего подобного не случилось, и мы, не останавливаясь, доехали до этапа, где занялись своим размещением, едой, чаепитием, но только не службою. Впрочем, начальник штаба отъехал на несколько сот шагов в сторону; но во всяком случае он не задержался на рекогносцировке, потому что, не доезжая до этапа, мы встретились с ним снова, а я ехал, хотя и шагом, но безостановочно. Итак, мы сделали за 2 дня 70 верст и наконец дошли до места вероятного боя, но, спрашивается, неужели задача Восточного отряда состояла только в том, чтобы, получив разгром под Тюренченом, без оглядки отмахать 150 верст до какой-то классической позиции, может быть, отлично известной стратегу отряда («мы ее знаем», говорил он) и даже, как я увидел это на следующий день, усиленной окопами по распоряжению штаба армии? Неужели можно было совершенно забыть на все время исполнения марша, имевшего характер бегства (тем более бесславного, что противник бездействовал), о всем том, что мог делать противник, и интересоваться лишь вопросом, подается ли он вперед, а, раз признаков такого опасного обстоятельства не было, то спокойно уходить и ничего не предпринимать? Какие мотивы заставляли нас столь поспешно удирать за Феншуйлинский хребет? Выгодная позиция… но на другой же день на рекогносцировке, вернее, на прогулке по этой позиции, весь штаб говорил о ее неудовлетворительности, несоответствии своим протяжением силам отряда, недостаточном обстреле; мало того, через несколько дней ее оставили без боя, несмотря на солидную разработку дорог и вполне готовые укрепления. В горах, да и вообще, трудно найти позицию, соответствующую данным силам; все они обходимы и часто с ограниченным обстрелом; но для желающего и умеющего сражаться в горах позиции существуют везде, и задерживать противника всегда возможно, если не упорно, то все-таки серьезно; наступать, хотя бы и значительными превосходными силами, трудно, если ваш даже много слабейший противник умеет выставить вовремя и на удобных местах хотя и небольшие части, если он скомбинирует их взаимодействие, сумеет ими управлять, не побоится разбросаться по широкому фронту, а, конечно, не засядет кучей в одной только долине. Попробуйте тогда обойти конечные точки его флангов; вам это удастся, но зато какой выигрыш времени для обороняющегося, и сколько утомления для наступающего, чтобы выбить какие-нибудь две-три роты; при сознательном упорстве потребуется несколько батальонов. А Восточный отряд свернулся весь в одну кишку, свалился в одну долину, благо дорога была этапная, с хозяйственными удобствами, и знал только одно: утекать за Феншуйлин. При отступлении следовал и арьергард, но его роль была совершенно лишней, при условии расстояния до противника более 100 верст. В соприкосновении с противником оставался подполковник Закржевский со своими 4-мя сотнями 2-го Читинского полка. Но что значат в горах такое или даже большее число сотен в смысле упорства: во время боя в сотне 60 винтовок и 150 коней сзади, коих надо вовремя разобрать и увести; на походе – это медленно двигающаяся, нисколько не быстрее пехоты, часть, так как, чтобы не