Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

и прибыл с нею в деревню, избранную для стоянки. Прискакал казак и передал вахмистру приказание сотенного командира вести к нему сотню. Я разрешил сотне идти, предполагая, что Мунгалов хочет сам расположить ее на коновязи, и не хотел держать ее на солнцепеке, а есаулу приказал явиться ко мне. Он прибыл весьма не скоро и сделал мне такое строгое внушение: «Вы, полковник, позволили себе посадить на коней сотню; по уставу я командую сотней, и, следовательно, вы нарушили устав; прошу вас знать на будущее время, что я командую сотней, и сделал распоряжение, чтобы впредь казаки исполняли только мои команды, а не ваши». Спросите военных юристов, и они вам скажут, что Мунгалов сделал дисциплинарное преступление, но в нашей армии дисциплина существует только на бумаге, и поэтому дерзость есаула должна была остаться безнаказанной. На самом деле мне следовало немедленно отрешить нахала от командования сотней и отправить его к командиру полка. Но если бы я позволил себе такой инцидент, то, конечно, остался бы виноват сам же, и, вероятно, мне не пришлось бы потягаться с японской гвардией у Тунсинпу и Тасигоу, а я был бы в лучшем случае сослан в тыл армии, а в худшем удален совсем из ее пределов. Кто поверил бы моему докладу о дерзостях, от которых хитрый бурят, конечно, отказался бы, и вот тому доказательство. Я приказал ему немедленно изложить все сказанное им в рапорте. Он долго писал и подал мне рапорт, в котором было сказано, что, согласно такого-то параграфа устава, сотней командует сотенный командир. Я махнул рукой, возвратил рапорт и, кажется, тогда же решительно попросил Орановского и Абадзиева о присоединении сотни к полку и назначении меня в распоряжение командира полка, ибо не мог выносить гнусной роли зависимости от слишком младшего меня по положению и чину.

14 мая вечером приехал с разведки сотник Сараев отряда Мищенко. Из всех приезжавших до этого времени разведчиков это был единственный, который достиг серьезных результатов, и, конечно, потому, что бросил коней и несколько суток проползал по горам, выслеживая японцев. Он не догадался воспользоваться средствами моей заставы, чтобы возможно скорее послать свои важные донесения во все штабы, так нуждавшиеся в ориентировке. Этот честный и храбрый офицер, пришедший без сапог и совершенно отощавшим, умел работать, но не умел использовать результаты своей работы. Я составил ему донесение на основании его рассказа и экстренно отправил его в штаб. Говорят, он получил особую награду за добытые важные сведения; очень был бы счастлив, если помог этому доблестному юноше быть вознагражденным.

Должен коснуться и внутреннего порядка сотни, которой не смел командовать, но которая была в моем распоряжении. Первое время мне казалось, что казаки не только исправны собственно в боевой – полевой службе, но надежны во всех отношениях. Однако пришлось разубедиться. 17 мая высланный в разведку под начальством урядника разъезд донес, что имел стычку с китайцами. Я послал немедленно хорунжего Калмыкова с 15 казаками и получил от него донесение, что хунхузы проломили голову начальнику разъезда; затем принесли раненого, а офицер остался ловить злодеев, посягнувших на казаков. Из самого факта происшествия, т.е. проломления головы начальника разъезда, очутившегося почему-то в одиночестве в китайской фанзе, без сопровождения другими казаками, можно было подозревать, что не было никакого нападения жителей, а просто грабеж казаков или посягательство на китаянок. Хотя на другой день Калмыков доставил мне трех связанных китайцев, одно кремневое ружье и допотопную саблю в виде трофеев своей деятельности, даже сам сотенный командир признал, что во всем виноват урядник, и просил меня не докладывать о происшествии командиру полка. Ввиду того, что в этот день я сдавал командование заставой, а вместо проломления головы у урядника оказалась легкая рана от удара дубиной, я отпустил на свободу китайцев и предал дело забвению, ибо из него все равно ничего бы не вышло: командир полка не стал бы делать неприятностей командиру сотни из-за каких-то китайцев.

Внутренний порядок обрисовывается еще из следующих эпизодов. При сотне состоял в качестве переводчика мальчик китаец лет двенадцати, брошенный своими родителями; он был привязан к казакам, как собака, и они также любили его. Как-то раз я услышал плач ребенка; на вопрос о причинах его горести мальчик смело сказал мне, что он оставил свой кошелек с 30 рублями в помещении вестовых сотенного командира, которые его украли, а за заявление о краже избили. Тотчас выскочил вестовой и объяснил, что мальчик по глупости растерял свои деньги. На вопрос, откуда у мальчика такие деньги, казак ответил, что он берет деньги с китайцев, продающих в сотню убойный скот и фураж, как вознаграждение за свои труды переводчика; мальчик же пояснил, что китайцы сами любезно его награждают. Я передал о случившемся Мунгалову и указал, что следует расследовать дело, заключающее факт воровства, факт взяточничества и факт насилия над ребенком. Есаул, конечно, не пожелал себя утруждать, а китаенок перестал жить с ними и ушел к вахмистру. Оставление без последствий кражи в 30 рублей повело уже к настоящему скандалу… Когда сотня Мунгалова вошла в состав полка, то он пригласил в свое помещение командира 2-й сотни подъесаула Шереметева. Этот офицер уже раз был отрешен от командования, но затем восстановлен. Он производил впечатление человека ненормального: не мог сидеть на одном месте, постоянно бегал из угла в угол, болтал всякий вздор, свирепо обращался с казаками, бил их и совсем не вникал в быт и довольствие своих подчиненных, предоставляя это вахмистру, каптенармусу и фуражиру. Говорят, что он сильно пил, но я этого не видел. Шереметев жил в нашей фанзе и пользовался услугами вестовых Мунгалова, а я перебрался в фанзу командира полка. На другой же день Шереметев пришел ко мне и просил разрешение сделать обыск вещей моего денщика-драгуна, подозреваемого в краже из переметных сумм Шереметева 500 рублей, взятых из лежавших там нескольких тысяч сотенного аванса. Я разрешил сделать обыск, но предупредил, что мой денщик не знает счета деньгам, не различает дней недели и месяцев года, отказывается брать даримые мною деньги, на том основании, что они ему не нужны, и не раз доказал мне свою честность при расплатах по моим надобностям. Я сказал также, что вестовые Мунгалова обокрали мальчика-китайца. Шереметев заявил, что все казаки в один голос показывают на моего денщика. Я посоветовал ему лучше принять решительные меры относительно настоящих воров, иначе он понесет значительный материальный ущерб, но тот стоял на своем. Командир полка назначил дознание, на котором, конечно,