Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

страх перед врагом. Позднее мне удалось убедить Абадзиева взять знамя из обоза, но зато сколько раз он упрекал меня, что я связал ему знаменем руки и поставил его в затруднительное положение. Из дальнейшего описания будет видно, что, если мы и могли ожидать боя и даже неожиданного нападения противника, то все-таки ни разу не были в таком положении, что можно было опасаться потерять знамя; такое опасение возникало только в больном воображении Абадзиева, и я всегда смеялся над ним.

С рассветом следующего дня я продолжал путь. Отъехав несколько верст, встретил есаула казачьего полка дивизии Ренненкампфа (Гулевича), сообщившего мне, что еще вчера японцы начали наступление по большой этапной дороге от Фынхуанчена и атаковали стрелков у деревни Уалюнди. По его рассказу выходило, что японцы находились уже много севернее расположения Уссурийского полка, а потому, узнав, что Гулевич скоро повернет на юг, я взял с него слово, что он сегодня же передаст Абадзиеву все свои сведения. Однако мне показалось очень странным, что разъезд, высланный из отряда Ренненкампфа к противнику, находится совершенно в стороне от района действий своего отряда (на 80 верст), при этом вовсе не имея задачей поддерживать связь, а исключительно разведывать противника. Странный способ разведки противника, выдвигаясь не в направлении к нему, а в сторону и следуя в тылу сторожевых частей соседних войск. Вообще офицер показался мне подозрительным, и поэтому, не доверяя ему, я, доехав до первого поста летучей почты, послал Абадзиеву донесение. После полудня я прибыл в деревню Цунвалихэ, в штаб дивизии, где тотчас узнал, что граф Келлер не приедет, вероятно, будучи обеспокоен наступлением противника. Мне нужно было покормить лошадей, а потому я пробыл в штабе дивизии несколько часов и удостоился приглашения к обеду – очень роскошному, приготовленному в ожидании его сиятельства, что для человека, более месяца питавшегося вареной говядиной и лепешками из муки, было очень приятно. За обедом играл оркестр музыки, а к концу его принесли одного раненого, по случаю чего генерал Романов произнес речь, причем обнаружил свое полное неумение разговаривать с солдатами. Пошли рассказы о каком-то особенно удачном для нас деле, в котором стрелки положили много японцев и в особенности их лошадей, но на деле оказалось, что все наши передовые части отступили, и граф был очень недоволен. В этом первом, вероятно разведочного характера, наступлении японцев сказалась резко деморализация войск Восточного отряда Тюренченом: они не выдерживали даже слабого напора противника и немедленно подавались назад.

Я с некоторым удивлением смотрел на начальника 6-й дивизии ген.-лейт. Романова, заменившего ген.-лейт. Трусова, удаленного за провинности в Тюренченской операции; следовательно, и его дивизия не могла отличиться, а во всяком случае, принимая участие в Тюренченском поражении, конечно, нуждалась в хорошем, испытанном начальнике. Но, почему остановились на Романове, не понимаю. Он служил в саперах и в Турецкую кампанию 1877 года получил офицерский Георгиевский крест; затем никогда более в строю не был, а просидел в главном инженерном управлении, т.е. был военным чиновником, и, наконец, получил в командование военную электротехническую школу в С.-Петербурге, главная обязанность коей состояла в освещении электричеством дома военного министра Ванновского, находившегося в ближайшем соседстве со школой, по Садовой улице; вероятно, это последнее обстоятельство вообще способствовало прочности карьеры Романова. Он пожелал ехать на войну, и вот никогда ничем не командовавшему, в смысле строя, генералу дали сразу деморализованную дивизию, вероятно, для приведения ее в порядок. Он вступил в командование дивизией в двадцатых числах апреля и прокомандовал ею до 10 июля, когда, будучи сброшен лошадью, сильно расшибся и эвакуировался в Россию по расстроенному состоянию здоровья. Романов участвовал в бою под Янзелином при наступлении графа Келлера, но неприятеля не видел, потому что, по диспозиции Орановского, командовал войсками, заранее назначенными для прикрытия нашего отступления на случай неудачи (и так писались диспозиции Орановским!!!). Прикрывать отступление не пришлось, потому что, хотя японцы и разбили нас, но не преследовали. Таким образом, о деятельности Романова на театре военных действий можно сказать, что она была весьма кратковременной и совершенно бесполезной для русской армии, благодаря несчастной случайности падения с лошади. Мог ли бы он в дальнейшем принести пользу, судить не берусь, но против этого говорит его предшествующая служба, лишившая его всякого опыта полевой деятельности и жизни с войсками, знания солдата и офицера, а также факт всеобщей ненависти, которую он возбудил к себе среди своего штаба и офицеров полков дивизии (про солдат не знаю). Но, с другой стороны, за генерала Романова говорит то, что он был требователен и настойчив, а таких начальников в нашей армии сейчас же начинают ненавидеть офицеры, а в особенности Генеральный штаб. Я пробыл только несколько часов в штабе дивизии и сейчас же понял, в чем было дело. Оба офицера Генерального штаба, бывшие тогда налицо, стремились уйти от Романова. В конце июня месяца открылась вакансия начальника штаба другой дивизии Восточного отряда (3-й), и тотчас же пошло представление о переводе на эту вакансию подполковника Одишелидзе. Спрашивается, есть ли какой-нибудь смысл в таком переводе и особенно в военное время? Во-первых, перемена одного начальника штаба дивизии неизбежно заставляет назначать человека нового, которому нужно некоторое время для ознакомления со своим начальником, штабом, войсками, действиями дивизии, задачами, местностью; все это может случиться именно в критическую минуту какой-либо операции или даже боя. А перемещение в отряде (корпусе) из одной дивизии в другую подполковника Одишелидзе распространяло невыгодную случайность на обе дивизии. Следовательно, оно вызывалось не пользою службы, а наоборот, приносило ей существенный вред и объяснялось лишь удовлетворением желания офицера Генерального штаба избавиться от неприятного ему начальника во избежание инцидентов. Но снисходить к таким личным удобствам во время войны – значит не воевать, а шутить. Я понимаю, что отношения между начальником и подчиненным могут дойти до пределов возможного и терпимого, но тогда один из них виноват, и с ним надо поступить по закону, т.е. удалить, сместить, судить, но, конечно, не устраивать.

Старшим адъютантом штаба 6-й дивизии был Генерального штаба капитан Серебряников. Как бывший, правда, очень недолго, его начальником в мирное время, я считал его удовлетворительным офицером, но мне сообщили, что он также не поладил с Романовым. В этом инциденте становлюсь всецело на сторону генерала Романова. После Янзелинского боя начальник дивизии послал Серебряникова разыскать один батальон, но он его не нашел и был, конечно, не особенно приветствован Романовым; вышло обоюдное неудовольствие, и Серебряникова переместили в другое место служения. Оригинальное разрешение служебного промаха! Батальон не был уничтожен,