Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

В 7 часов утра 28 мая, присоединившись к полку в деревне Тинтей, я прежде всего просил рассказать о бое 26 мая и узнал следующее: застава или разъезд, выдвинутые из Мади к Синхайлинскому перевалу, донесли о наступлении японцев. Абадзиев выдвинулся с полутора сотнями; японцы наступали сперва долиною, а затем и ее берегами, в числе 400—500 человек пехоты. Не желая ввязываться в упорный бой, Абадзиев отошел к Мади под вечер, а затем ночью отошел еще на несколько верст и наконец на следующий день занял деревню Тинтей. На вопрос, занято ли противником Мади, мне сказали, что это неизвестно (всего 15 верст расстояния). Потерь ранеными, кажется, не было, но пропало 2 или 3 молодых казака, бывших в боковом дозоре, в чем обвиняли кого-то, но вообще их исчезновение было непонятно и осталось невыясненным. Я не удивлюсь, если этого факта и совсем не было. Такое описание отступления (а не перестрелки, потому что, по-видимому, ее и не было), сделанного спешно, ночью, при полном отсутствии соприкосновения с противником, напоминало Тюренчен и его панику. Вероятно, японцы, предпринимая поиск по главному направлению от Фынхуанчена к Ляньшаньгуань, выслали на свой левый фланг какую-нибудь партию разведчиков, наступавшую на Синхайлинский перевал. Этого оказалось достаточным, чтобы 4 сотни славных казаков немедленно ретировались назад, бросив всякое соприкосновение с противником – настолько, что только 30 мая мы убедились, что японцы никогда и не входили в Мади. Во время Ляоянских боев офицеры Уссурийского полка сознались мне, что 26 мая не было не только 500 японцев, но, вероятно, и 50 человек, и весь полк не понимает, почему Абадзиев увел их назад; что отступать было нечего, ибо японцы показались только близ Синхайлинского перевала и не наступали, что на всех отступление произвело удручающее впечатление, и они потеряли с этой минуты всякое доверие к командиру, но тогда не решились мне обо всем рассказывать, считая меня другом Абадзиева. Кажется, граф Келлер остался недоволен отступлением уссурийцев и, кроме того, поставил на вид Абадзиеву высылку им разъездов в свой тыл, а не к противнику (оба, которые я встретил). Он предписал выдвинуться вперед, но исполнение сего приказания Абадзиевым было довольно оригинально, потому что сперва он подался всего на 8 верст, и только к 5 июня мне удалось уговорить его опять занять Мади (собственно деревню Куандепузу).

Мы простояли здесь до 14 мая. Обстановка оставалась прежней; только японцы несколько продвинулись передовыми частями на север по направлению Сюянь – Мади – долина деревни Сандиазы, так что наша правая застава находилась в некотором соприкосновении с противником, а высылавшиеся в этом направлении разъезды имели иногда перестрелки и понесли небольшие потери: 1 раненый офицер, 2 раненых казака и 3 убитых лошади. На биваке мы имели часто ложные тревоги, потому что Абадзиев приказывал седлать при малейшем тревожном симптоме, например если ночью кто-нибудь сообщал, что видел на дороге промелькнувшую тень человека.

Итак, мы добывали скудные сведения о противнике исключительно искусством и храбростью наших офицеров и притом самых младших, потому что ни сотенные командиры, ни штаб-офицеры в разведке не участвовали. Посмотрим, как организовал ее глава уссурийцев. Обыкновенно перед высылкой разъездов Абадзиев советовался со мною; затем, с помощью адъютанта, ведшего очередь всех нарядов, назначал офицеров, призывал их к себе и ориентировал; вот эта ориентировка и портила обыкновенно все дело: он забывал многое из того, что я ему указывал, или все перепутывал, и обыкновенно ставил свои требования слишком туманно, и чаще всего у него выходило следующее напутствие разведчику: «поезжайте туда-то, посмотрите, а если встретите японцев, то уходите назад, а главное не имейте потерь». Давать инструкции в таком тоне довольно странно. Конечно, каждый разъезд, посылаемый до противника, чтобы его ощупать, может легко погибнуть (погиб же и такой выдающийся искусный офицер, как Юзефович), но где лес рубят, там щепки летят, и без потерь на войне не обойдешься. Давая же развратное указание прежде всего избегать потерь, Абадзиев портил все дело. Были офицеры, исполнявшие свой долг сознательно, честно, с интересом, но были и слабые, малодушные. С несовершенством человеческой природы надо считаться, и необходимо принимать против него меры, а потому начальник должен быть неумолим в своих боевых требованиях и отдавать свои приказания определенно и твердо. Я допускаю, что, посылая против бдительного, искусного противника, на неблагоприятной местности, офицера рисковать своею жизнью, его можно жалеть, но высказывать это при нем, даже намекать, преступно, и такое поведение доказывает отсутствие настоящего военного духа. Офицер в разведке исполняет самую трудную и опасную службу, пропадает на несколько суток и постоянно находится на волосок от гибели; такое дело, естественно, исполняется не всеми одинаково хорошо уже потому, что не все одинаково искусны и талантливы, предприимчивы и храбры; кроме того, результат разведки зависит от счастья, удачи: иному повезет на неудобной местности, а иной попадется впросак и на более подходящей; против одного окажется противник вялый, небдительный, против другого – энергичный и осторожный. Поэтому часто нельзя сказать, что если у такого-то офицера результаты разведки лучше, то он лучше работает благодаря умению или энергии. Но руководство таким серьезным делом, как разведка конными или пешими офицерскими партиями, может быть возложено только на лиц, в ней компетентных, а если ими являются командиры конных полков, т.е. чины, прошедшие всю школу разведки как важнейшей отрасли кавалерийской службы, то они, конечно, должны быть в состоянии оценивать по результатам разведки деятельность наряжаемых офицеров, если не с одного, то с двух, трех случаев. Но Абадзиев не делал никакой разницы в этом отношении; правда, когда я позволял себе объяснять ему неспособность или нежелание такого-то офицера работать, то он соглашался, вздыхал, жаловался на неудовлетворительность общего состава офицеров, говорил, что потребует от них настоящей добросовестной службы, но на деле довольствовался отбытием своими подчиненными номеров службы и одинаково представлял к наградам как самых храбрых, так и наиболее неудачных. Естественно, что такое отношение к опасной и трудной деятельности офицеров вело к ее ухудшению, ибо без поощрения лучших и понуждения худших дело идти не может – такова природа человека. Приведу пример. Начальник левой заставы, стоявшей в деревне Татангоу, сотник Карташевский, донес, что, по полученным от читинских казаков сведениям, противник наступает на перевал Синхайлин (в 10 верстах от места расположения заставы), а его разведчики появились в деревне, находившейся верстах в 7 от заставы. Конечно, всякий дельный офицер, придавая значение такому донесению и донеся о нем начальнику охраняемого вверенной ему заставой отряда, немедленно должен