Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

правильно, принять на будущее время к сведению способность офицера оценивать обстановку, или же в противном случае хотя бы казнить его. Телеграмма Линда не была доносом, а средством оказать существенную пользу общему делу. Такой способ действий не обязателен для офицеров Генерального штаба, но должен быть разрешаем и поощряем в случаях, подобных настоящему. Пример Линда не повлек бы за собою постоянного его повторения другими офицерами Генерального штаба, ибо оценивать обстановку весьма нелегко, и не каждому по плечу, а рисковать ошибочным донесением опасно, ибо за ошибку можно и проститься со службою в Генеральном штабе; так доносить решится только человек, действительно уверенный в своем мнении. Я не знаю боевой службы Линда и познакомился с ним гораздо позднее, когда он уже выбыл из боевых рядов, но в данном случае только констатирую факты: деморализованные войска Восточного отряда были склонны вообще к отступлению, а действия противника были до сих пор вялы и нерешительны; Линда понял обстановку, и его донесение, безусловно, подтвердилось, а между тем Харкевич тотчас же предал его на казнь, потому что граф Келлер не мог не казнить его, как подрывавшего авторитет его командования, при условии оглашения телеграммы Линда. Правда, поступившему так Харкевичу не пришлось брать на себя ответственности, которую наш Генеральный штаб вообще не признает; Линда решился нарушить этот установившийся (безнравственный) принцип и, приняв на себя ответственность, как бы предлагал сделать то же самое и самому генерал-квартирмейстеру. Думаю, что неправильность поступка Харкевича была понята в армии, так как Линда не был удален из Генерального штаба, а после Ляоянского боя занимал должность начальника разведывательного отделения штаба командующего армией и главнокомандующего; затем его назначили военным комиссаром в г. Цицикар; полагаю, что обе должности были повышением по службе, а не понижением.

Так как, вследствие слухов об отступлении Восточного отряда за Хоян, настроение было тревожное, то Абадзиев немедленно решил воспользоваться разрешением базироваться на Ляньдясан и отойти вправо по следующим мотивам: 1) положение 4 сотен в Мади было довольно трудное, так как японцы могли напасть со всех сторон и вполне неожиданно; держать непрерывную линию охранения день и ночь на 12—15 верст было невозможно, и какие-нибудь 200—300 человек могли подкрасться горными тропинками и насесть на казаков, которые противопоставляли им не более 250 винтовок, имея несколько сот коней за собою; 2) наши соседи слева и справа держали с нами весьма неустойчивую связь, и рассчитывать на своевременное предупреждение о их отступлении было гадательно; 3) в случае оставления нашими войсками Хояна противник выходил нам в тыл в нескольких местах. Соглашаясь с удобством и большею безопасностью расположения в долине Мади – Тхазелин, я был против значительного отхода назад, потому что до сих пор, почти за 2 месяца нахождения нашего в Мади, японцы не сделали ни одной попытки нас потревожить (не считая случая 26 мая, которому уже сделана в своем месте надлежащая оценка); кроме того, за нами в Тхазелине стояли близко верхнеудинцы; поэтому я предложил Абадзиеву район Киуцейгоу – Чоненпен; становясь там, мы могли удерживать узел Мади, занимая его передовыми частями, а на перевале южнее деревни Киуцейгоу имели позицию; в то же время, благодаря свойствам местности и некоторому удалению назад, наши фланги не столь подвергались обходу противником. 14 июня мы сделали переход в 15 верст и стали в деревне Чоненпен, в которой, вероятно, и пробыли бы еще с месяц, если бы не стечение случайных обстоятельств (но никак не действий нашего противника), расстроившее нервы Абадзиева и, наконец, вызвавшее в нем настоящую панику – такую, что мы очутились уже 18 июня в расстоянии 75 верст от Чоненпена и затем вторично его заняли 22 июня. Вот как было дело.

15 июня, около 1 часа дня, с заставы, выставленной в направлении на Мади, у деревни Тадейзы (южнее), в расстоянии 8 верст от нас, получилось первое донесение, что с юга долиною на нее наступают 50 конных японцев, а через несколько минут второе: «застава отступает на перевал (южнее деревни Киуцейгоу), японцы преследуют и обходят слева (с востока)». Не помню, по первому или второму донесению, Абадзиев произвел тревогу полку, будучи уверен в наступлении противника. Так как затем донесений не поступало, то мы начали подозревать недоразумение. Действительно, 50 конных японцев не могли быть страшны нашей заставе из 35—40 казаков, особенно если японцы наступали в конном строю, так как они не выдержали бы атаки лихих уссурийцев. Допустив, что за 50 кавалеристами, согласно обыкновенной тактике японцев, в весьма близком расстоянии следовали пехотные части, все-таки застава могла принудить противника своим огнем остановиться, а не бежать от одного вида наступления. Прошло около получаса. Была выслана на подкрепление полусотня. Я поехал вперед, взобрался на самую высокую сопку с отличным кругозором и увидел, что все спокойно: полусотня подошла к перевалу, а из соседнего ущелья выехал казачий разъезд (со стороны противника) и двигался совершенно спокойно. Когда я вернулся к полку, то узнал следующее. К заставе штабс-ротмистра Абсеитова[18] со стороны от противника возвращался наш разъезд под начальством поручика Бровченко (выдающийся во всех отношениях офицер). Дозоры заставы приняли его за японцев и поскакали к заставе, которую Абсеитов немедленно начал уводить вскачь. Бровченко посылал вдогонку своих казаков, но едва они прибавляли аллюр, как застава также наддавала ход; тогда разъезд пошел шагом, а, увидев, что застава влетела на перевал, спешилась и приготовилась открыть огонь, чтобы не быть обстрелянным, свернул долиною вправо, обошел перевал и прибыл к полку. Одновременно с Уссурийским разъездом возвращался еще разъезд верхнеудинцев и способствовал, вероятно, заблуждению Абсеитова в определении числа всадников, потому что у Бровченко было всего 10 казаков.

Что могло быть безобразнее этого случая! Среди белого дня офицер, оберегающий спокойствие целой части, имеющий ответственную задачу, при первом же признаке появления противника убегает с поста в паническом страхе; его донесение нарушает отдых 4 сотен; его бегство было проделано на глазах части; его видят и оценивают казаки, знающие, что офицер прислан из России в качестве выдающегося разведчика; это господин, рискующий своею головою не за полтора рубля, как его товарищи, а за 4 рубля. Что же сделал командир полка, чтобы не могло повториться на будущее время нечто в этом роде? Он не сказал ничего, а только передал мне наедине приказание не наряжать более Абсеитова в разведку и на сторожевое охранение (значит, за него должны были работать другие, лучшие офицеры), но лучше всего то, что Абадзиев сам воспользовался готовностью полка к походу и отступил