Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Уже тогда полк делал заказы нового снаряжения, людского и конского, торговым фирмам в Москве, для чего туда был командирован из полка офицер, а в полку совсем не было подков. Интересно знать, для чего существуют многочисленные управления наказных атаманов, отзывающие из рядов много офицеров, как не для того, чтобы заботиться о нуждах своих сражающихся полков, и почему же хозяйственная часть полка должна была сама заготовлять себе все предметы в Европейской России. Часто, слушая хозяйственные разговоры Абадзиева с его помощником Савицким, мне казалось, что мы совсем не воюем, а пришли в Маньчжурию только для того, чтобы обогатить казаков, полк, все Уссурийское войско экономией им отпускавшегося казенного довольствия; точно мы должны были подготовить чье-то благосостояние на после войны. Но, правда, и экономия получалась колоссальная, ибо фуражных денег отпускалось 37 рублей в месяц на лошадь, а довольствие ее обходилось сотенным командирам 6—7 рублей; бывали же дни, когда оно ничего не стоило, либо беря фураж у китайцев даром, либо довольствуясь подножным кормом. Крайне дешево и обильно было снабжение казаков мясом, потому что, хотя китайцы и угоняли свой скот из деревень в горы, но казаки разыскивали его без труда и платили то, что сами назначали, т.е. очень дешево. Не помню, какими соображениями руководствовалось наше интендантство, открывая в самом начале войны огромные цены на фураж, зная его изобилие в Маньчжурии; они оставались такими же в продолжение всей кампании, и это служит доказательством, что были чрезмерно велики, по крайней мере в продолжение первого года войны, потому что в противном случае они подвергались бы повышению: наша армия увеличивалась, а край истощался. Но мы привыкли делать экономию и наживаться с фуражного довольствия еще в мирное время, а как же было отказаться от такого обыкновения на войне, когда лошадей было гораздо больше (в пехотных частях мирного времени состоит несколько десятков лошадей, а в военное время несколько сотен), цены должны предполагаться выше (ведь в России никто не знает, что Маньчжурия в этом отношении исключительная по богатству страна), а контроль куда слабее. Да и всем начальникам и офицерам было так выгодно получать на руки большие фуражные деньги. Война обошлась бы много дешевле, если бы фураж на лошадь был не 37, а хотя бы 17 рублей, что было вполне и с избытком возможно. К 15 августа 1904 года в русской Маньчжурской армии состояло 148 эскадронов и сотен, что составляло в одной кавалерии около 20 000 коней (считая со штабами частей и их обозами); таким образом, в один месяц было бы 400 000 руб. чистой экономии, а в один год 4 800 000 руб.; а сколько бы получилось экономии с фуража пехотных, артиллерийских частей и всяких тыловых учреждений. Словом, установленная интендантством цена на фураж во время войны причинила России убыток в сотню миллионов. Спрашивается, неужели же нет виновников такого расточения народных средств, каковыми являются, кроме интендантства, и представители высшей командной власти на театре военных действий, с командующим армией во главе. Если полководца нельзя судить за его поражение и напрасное отступление под Ляояном, за поражение и беспорядочное отступление его левого фланга под Бенсиху, за напрасную жертву 12 000 сынов родины под Сандепу, за позор русского оружия под Мукденом, то все-таки казалось бы, его можно притянуть к ответственности за растрату миллионов русских денег.

Почти ежедневно производившиеся поиски к противнику младшими офицерами Уссурийского полка выяснили в половине июня следующую обстановку:

1. японцы держали весьма солидное охранение вокруг Фынхуанчена, перед фронтом Восточного отряда, на главной этапной дороге, в окрестностях Ляньшангуань, а также оберегали направление к Сюяню, выдвинувшись значительно севернее этого пункта;

2. по дороге от Сюяня на Сандиаза – перевал Тхазелин, японцы занимали уже деревню Таянгоу, вблизи (южнее) перевала Тайпинлин, остававшегося нейтральным, так как наша правая застава занимала окрестности деревень Ченган – Лидиапфуза, и ее разъезды проникали до перевала, а иногда и за него; здесь бывали перестрелки, и мы потеряли раненым одного офицера (сотника Нурова), 2—3 казаков и столько же лошадей.

Направо мы держали связь с сибирскими казаками, действовавшими в составе войск, защищавших Далинский перевал, преграждавший путь от Сюяня к Хайчену.

Я уже говорил выше, что в деревне Сандиаза стояли 2 сотни (2-я и 6-я – Маркозова и Шахматова) 2-го Верхнеудинского полка, а за ними в деревне Тхазелин другие части того же полка, и в долине Ломогоу было 2 или 3 батальона стрелков. В деревне Тхазелине был устроен интендантский склад, цель устройства которого совершенно бессмысленна. Уссурийский полк им не пользовался; казалось бы, ни для его 4 сотен, ни для сотен Верхнеудинского полка, а равно и для пехоты в долине Ломогоу, устраивать склад не стоило, ибо до этапа Ляньдясан было всего 35 верст. Таким образом, это был склад для аванпостов, которые могли быть легко оттеснены противником, а потому запасы легко могли попасть в руки противника, или должны были быть сожжены (что и случилось), причем сожжение такого материала, как хлебное зерно, очень затруднительно. Не думаю, чтобы штаб Восточного отряда, устраивая склад в Тхазелине, руководился бы какою-нибудь идеей наступления, потому что, при сделанной графом Келлером 4 июля такой попытке на большой этапной дороге Ляньдясан – Фынхуанчен, по направлению Тхазелин – Сюянь, или Тхазелин – Фынхуанчен даже не было обозначено наступление (согласно диспозиции Восточному отряду). Устройство такого склада на передовых постах можно объяснить только таким соображением: не имея никакого плана действий, мы с самого начала их открытия только и занимались всякими интендантскими операциями, стараясь заготовить в возможно большем количестве запасы, и почему-то не стеснялись продвиганием их вперед, поближе к противнику; результатом таких действий было, конечно, частью уничтожение, а частью расхищение запасов, или дарение их японцам и китайцам. Маньчжурия изобиловала средствами продовольствия и перевозочными, а мы, за неспособностью подготовлять чисто боевые операции, изощрялись в заготовке жизненных средств, благо кредиты ничем не ограничивались, а отчетность по всякого рода заготовкам была очень проста, будучи основана на констатировании факта уничтожения, а вернее, бросания запасов.

Ввиду того, что наша правая Уссурийская застава стояла на дороге Мади – Сюянь, она обеспечивала и расположение верхнеудинцев в Сандиазе и Тхазелине; поэтому последним собственно нечего было и делать, а так как они не подчинялись Абадзиеву и действовали самостоятельно, то часто мешали работе уссурийцев. Постоянно получались с заставы такие донесения: «сегодня произошла тревога, потому что есаул Маркозов вздумал охотиться за цаплями»; «застава