Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

не может расположиться в таком-то месте, потому что там стала сотня верхнеудинцев»; «впереди нас верхнеудинцы устраивают засаду» и т.п. Конечно, если бы все командиры сотен и все офицеры были надлежащего качества, стремились бы к серьезной цели разведки, то, несмотря на такую неправильную организацию штабом Восточного отряда всего дела освещения в районе Фынхуанчен – Мади – Сюянь, результаты могли бы быть удовлетворительны[17], но некоторая часть этих лиц не удовлетворяла, по своим способностям и энергии, требованиям, предъявляемым кавалерийским офицерам в смысле разведывательной службы, а потому происходил общий кавардак, а не служба. Тут пришлось мне познакомиться с деятельностью таких кавалеристов, как Маркозов и Шахматов, о которых речь еще будет впереди.

К описываемому времени относится появление в нашем районе замечательного разведчика, сумевшего заслужить особенное внимание командующего армией, есаула Гулевича, встреченного мною 26 мая. Вскоре он опять появился в Мади, и я мог познакомиться с его деятельностью. Оказалось, что Гулевич успел побывать в Ляояне, имел счастье обедать за столом Куропаткина, получить от него благодарность, а также полномочие на ведение самостоятельной разведки, донося непосредственно в штаб армии. Чем заслужил этот офицер честь, благодарность и доверие? Он состоял в одном из полков дивизии Ренненкампфа и был выслан последним, одновременно с другими офицерами, еще в начале мая месяца, на разведку в окрестности Фынхуанчена, а никоим образом не на Модулин, где я его встретил 26 мая, и на Мади, где он объявился в начале июня. Согласно с его же рассказом, он начал работу вместе с младшим его в чине графом Бенкендорфом, который отправился тогда же на поиск к противнику, взяв с собой карту и бинокль. Гулевич где-то несколько дней прождал Бенкендорфа, а затем очутился за передовыми постами и даже за их резервами Восточного отряда, добрался до Мади и отправился в Ляоян. Казалось бы, он уже вполне заслужил порицания, ибо, вместо исполнения поставленной ему задачи разведывать противника, предоставил это опасное предприятие младшему по себе офицеру, а сам поехал собирать сведения в соседние войска и даже в самый глубокий тыл армии – в Ляоян. У него хватило нахальства не только представляться командующему армией, но, вероятно, и рассказать что-нибудь о своих блестящих действиях, так как иначе нельзя объяснить его появление в Мади с полномочием ведения самостоятельной разведки. И он начал разведывать, но как? Пристроился к нашей правой заставе и до нашего отступления отсюда пользовался ее прикрытием и ее работой, причем, благодаря его присутствию, опять-таки происходила путаница; то он требовал снабжения его людей патронами, которых у нас вообще было немного, то своими произвольными действиями мешал разведке наших разъездов, то затруднял казаков доставкой своих бессодержательных донесений. Даже допустив, что он и не мешал уссурийцам, утверждаю, что все равно он мог сообщать в армию только то, что сообщали уссурийцы, и, следовательно, его деятельность была совершенно излишней. Но зато какой выдающийся пример деморализации офицеров, исходящий от высшего начальства! Офицер получает приказание от своего начальника дивизии, его не исполняет, идет в тыл, не возвращается в свою часть, держа при себе и ее людей, и начинает работать самостоятельно из-за спины других войск. Ведь это просто невероятно! За неисполнение приказания и долга – почет и благодарность, за уклонение – доверие и отличие! Не раз потом я слышал и читал знаменитую фразу: «Гулевич доносит», но знал, что и как доносил этот офицер, ни слову которого нельзя было верить.

Находясь в Мади, мы почти ничего не знали о том, что делается в Восточном отряде, потому что ни начальник штаба, ни его офицеры Генерального штаба не считали нужным нас ориентировать. 13 июня началось наступление частей армии Куроки, и японцы заняли Феншуйлинский и Модулинский перевалы; к нам доходили тревожные слухи, но определенного мы ничего не знали; было только предписано базироваться не на Хоян, находившийся прямо к северу от нас, а на Тхазелин – Ляньдясань; узнали мы, что верхнеудинцы отходят из деревни Сандиазы за перевал в деревню Тхазелин, а пехотные части, бывшие у последнего пункта, отошли к деревне Ломогоу, где была телеграфная станция. Все указывало, что граф Келлер хотел отойти за Хоян, что и было исполнено. Теперь мне известно, что перед оставлением этого важного пункта был созван при штабе Восточного отряда военный совет, на котором выказалась деморализация тюренченцев; все начальники желали немедленного отступления, а между тем японцы не проявляли достаточной для этого энергии. Некоторым смягчающим обстоятельством склонности к отступлению служит то, что Куропаткин как раз в это время дергал войска то в направлении на юг, то на восток; были дни, что в распоряжении графа оставалось менее стрелковой дивизии; резервы были измучены напрасными переходами и перевозками; один из командиров полков вынужден был заявить начальнику штаба армии, что не может исполнить приказания двинуть свой полк, так как его люди уже не были в силах передвигать ноги. Тем не менее на военном совете нашелся человек, имевший мужество заявить, что отступление не нужно. Это был начальник штаба 3-й дивизии подполковник Линда. Мало того, он телеграфировал свое мнение генерал-квартирмейстеру армии Харкевичу, который не нашел ничего лучше сделать, как переслать это донесение графу. Последний немедленно отрешил Линда от должности и таким образом удалил из своего подчинения, что было, конечно, совершенно правильно. Но каков же был у нас генерал-квартирмейстер армии? Как же понимал этот высокопоставленный офицер Генерального штаба обязанности и службу своих офицеров? Утверждаю, что Линда поступил правильно, честно и доблестно. Правильно – потому что в действительности наступление японцев не состоялось, и мы сами переходили довольно удачно в наступление 21 июня, сами же атаковали японцев 4 июля и, хотя потерпели полную неудачу, но все-таки уступили лишь ничтожное пространство. Доблестно – потому что офицер Генерального штаба, сообщая свое личное заключение, шедшее наперекор его непосредственному начальнику, рисковал своей службой, ибо если бы он ошибся, то подрывал к себе доверие генерал-квартирмейстера и мог даже быть им жестоко караем. Честно – потому что, видя ошибку военного совета, будучи в ней убежден, он воспользовался только своим правом офицера Генерального штаба донесением своему начальнику по генеральному же штабу ориентировать высшую командную власть армии и предотвратить ошибку. Что должен был сделать Харкевич? А вот что: если он знал своего офицера настолько, что безусловно ему верил, то мог достигнуть вмешательства командующего армией и исправить ошибку; если же он не мог настолько довериться, то мог оставить телеграмму без последствий, выждать хода событий и затем, в случае если бы донесение оказалось