Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

был по собственной инициативе предпринять разведку в угрожаемом противником направлении. Но Карташевский ограничился лишь посылкой донесения о тревожном сообщении, вследствие чего Абадзиев, и без того слишком мнительный, отчаянно взволновался. Он приказал начальнику заставы произвести немедленно разведку. Когда я писал приказание от имени Абадзиева, то хотел добавить указание: «произведите разведку лично», зная, что иначе приказание будет выполнено посылкой нескольких казаков с заставы, а офицер сам не поедет, но Абадзиев не пожелал давать такого указания. Наступила ночь, и, ввиду отчаянного беспокойства Абадзиева, я предложил ему послать немедленно самого надежного офицера – Юзефовича, которому дал инструкцию во что бы то ни стало и возможно скорее выяснить, занята ли деревня японцами. Около полуночи пришло донесение Карташевского, что посланный с разъездом урядник видел бивачные огни японцев у самой деревни. Тот же разъезд, возвращаясь, встретился с разъездом Юзефовича и передал ему те же сведения о японцах. Я не будил спавшего Абадзиева и дожидался донесения Юзефовича, которое пришло к рассвету и гласило: «нахожусь в деревне, варю чай, никаких японцев здесь нет, и ничего о них не слышно». Кажется, он закончил свою записку сообщением, что, дав отдых лошадям, возвратится на бивак. Тут только я понял, что сделал ошибку, не предписав Юзефовичу заодно продвинуться еще вперед и осмотреть перевал Синхайлин. Но этот офицер сам знал, что было нужно делать, и, отдохнув, пошел не на бивак, а именно к перевалу Синхайлин, где нашел пост читинских казаков и записал фамилию старшего на посту казака, сообщившего, что и у них сведений о наступлении японцев не имелось. После этого случая я сказал Юзефовичу: «Я много лет трудился по совершенствованию образования наших кавалерийских офицеров в деле разведывания, и приходил к заключению, что для такой трудной службы можно вообще найти немного вполне удовлетворительных офицеров. Тебя я признаю своим желанным идеалом, ибо результаты разведки во многом зависят не только от искусства исполнителя, но и от умения ориентировать исполнителя тем, кто посылает его в разведку. В данном случае ты своею инициативою пополнил пробел в задаче, сделанный мною».

Когда я передал утром Абадзиеву все донесения, он вознегодовал на Карташевского, и, так как в это время мы не знали еще, что Юзефович отправился на Синхайлинский перевал, то он предписал провинившемуся офицеру, в наказание (!), немедленно, лично, по смене его на заставе другим офицером, разведать перевал. Карташевский возвратился к нам гораздо позднее Юзефовича и доложил, что, не доходя перевала, встретил неожиданно конных людей с желтыми лампасами и желтыми околышами, пытался их атаковать, но атаки не вышло, после чего он пошел назад. Доклад был сделан в присутствии нескольких офицеров полка, начавших жестоко смеяться над тем, что Карташевский принял за японцев читинских казаков и побежал от них. Против нас действовала японская гвардейская кавалерия, имевшая зеленые околыши и лампасы. Спрашивается, исполнил ли офицер свою задачу, выполнил ли он разведку, проявил ли достаточную храбрость и добросовестность? Предоставляю ответить на эти вопросы самим читателям, а скажу лишь, что командир полка и не подумал высказать свое порицание Карташевскому, равно как и не поблагодарил Юзефовича.

С этого дня я потерял всякое доверие к Петрушевскому, и, конечно, если бы имел власть, то немедленно же принял относительно такого офицера самые решительные меры. Этот тип служил раньше в пехоте, потом в охранной страже Китайской дороги, откуда был удален за какие-то, по слухам, нечистоплотные дела; будучи в запасе, занимался торговлей лошадьми, а, при призыве в ряды армии на войну, объявился конником и попал в казаки, ибо отлично ведал, что служба будет (при желании того) много менее рискованной и легкой, чем в пехоте. И зачем только брали в казаки таких офицеров!

Весьма важную отрасль службы полка составляет его хозяйство, ибо если казаки и их кони будут худо кормлены и плохо снаряжены, то выполнение службы пострадает. Вести исправно в военное время хозяйство не легко, потому что отвечающий за него командир полка слишком бывает поглощен боевою деятельностью. Лучший способ разрешения вопроса – это возложение всех забот по удовлетворению хозяйственных нужд части на помощника командира полка, с предоставлением ему инициативы, самостоятельности и права нахождения в тылу, при обозе – вообще там, где того требовали бы удобства заготовления и доставки всего нужного. Против такого порядка, пожалуй, можно возразить, что командир полка все-таки по закону ответственен за хозяйство и денежную отчетность, а потому не может вполне довериться своему помощнику; однако это возражение неосновательно, потому что командир полка, являясь вполне опытным в командовании, может сделать правильный выбор помощника, тем более что закон предоставляет ему право выбора и смещения с должности. Наконец, при условии трех штаб-офицеров в полку, исключение одного из боевой деятельности не приносило ущерба, будучи вознаграждаемо возможностью посвящения ей всей энергии самого командира полка. Во всяком же случае в деле управления полком на театре военных действий следовало руководствоваться принципом: прежде всего думать о достижении боевых задач, а затем уже о хозяйственных надобностях. На деле же, наблюдая деятельность командиров полков на театре военных действий в Маньчжурии вообще, а Уссурийского казачьего полка в особенности, я увидел нечто совершенно иное. Хозяйство было выдвинуто на первый план, и при том не в смысле удовлетворения насущных потребностей части, т.е. продовольствия людей и лошадей, ковки, а в смысле накопления экономии в полковых суммах для обзаведения новыми предметами обмундирования и снаряжения, для выдачи на руки казакам так называемых ремонтных денег. Не говорю, что не следовало позаботиться о будущем, так как мы ожидали продолжительной кампании, и можно было предвидеть, что потребуются, например, полушубки, валенки, но заботиться только об этом, загонять в ущерб желудкам казаков и брюхам их коней огромную экономию, было безнравственно и преступно, а доказательством тому, что это было так, привожу такой факт. Стоя в Мади, мы могли получать с тыла как ячмень для лошадей, так и сухари для казаков, а между тем лошадей кормили исключительно гаоляном, жмыхами, чумизой, а казаки кушали лепешки из китайской муки и китайскую лапшу. Наконец граф Келлер, имевший особенную заботливость о вверенных ему войсках, без всякого заявления со стороны Абадзиева, прислал вьючный транспорт с ячменем и сухарями, чем, конечно, весьма огорчил заправил полкового хозяйства. Сетование на то, что, в случае наступления противника, придется сжечь или бросить казенное имущество, было совершенно неосновательно, потому что наш противник был в то время пассивен; но даже если бы полк и потерял несколько сот рублей, то все-таки необходимость поддержать силы боевого материала ячменем и