Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

еще на 13 верст в деревню Каучепфузу, к южному подножию перевала Тхазелин (Фынсяолин). Не могу вспомнить, чем было мотивировано[19] его отступление, но оно было бессмысленно и вредно для дела, потому что, во-первых, противник мог наблюдать нашу робость, а во-вторых, каждый офицер и казак понимали, что мы боимся японцев, бежим целым полком перед звуком их имени, подобно тому, как бежала застава Абсеитова. Но отступление в Каучепфузу было только прелюдией позора, только цветочками, ягодки которых я проглотил в следующие дни.

16 июня прошло спокойно. Насколько помню, мы пытались получить какие-нибудь сведения из штаба Восточного отряда, принимая усиленные меры связи с телеграфной станцией, но ничего не добились и оставались в полном неведении о происходившем на фронте отряда; сами мы о японцах не знали ничего, потому что, уходя назад, бросили соприкосновение с противником, выставив заставу только в ближайшей деревне Сандиаза. Думаю, что японцы не заняли окрестности Мади, так как их не было там и 22 июня. Непосредственно за нами стоял Верхнеудинский полк в деревне Тхазелин, под начальством полковника Перевалова, и не помню сколько-то стрелков.

В ночь с 16 на 17 июня я проснулся во втором часу ночи и увидел Абадзиева вполне одетым и читающим сообщение Перевалова: об отхождении стрелков к деревне Саматун (24 версты севернее деревни Тхазелин), об оставлении В. отрядом Хояна. Говорилось, что верхнеудинцы поседланы и в полной готовности (конечно, к отступлению). Было ясно, что вообще в тылу у нас происходит нечто вроде паники. Конечно, в случае занятия японцами Хояна и долины, отходящей от него на деревню Тинтей и деревню Мади, их наступление на запад угрожало тылу частей, группировавшихся около Тхазелина, отрезывая их кратчайший путь на Ляньдясань, но оставались дороги на северо-запад. Абадзиев с рассветом увел полк в Тхазелин. Отговаривать его не стоило, ибо он видел себя окруженным японцами и на все мои доводы отвечал: «Ты ни за что не отвечаешь, а я отвечаю за полк, за знамя, которое теперь при мне». Несчастный не понимал, что если бы его знамя было теперь в обозе, то он беспокоился бы еще больше, ибо мы не знали, где находился обоз, и отошел ли он к Ляньдясань.

Как только мы прибыли в деревню Тхазелин, я пошел на телеграфную станцию и от имени Абадзиева донес о прибытии полка, испрашивая приказаний для дальнейших действий. Вернувшись к командиру полка, на двор фанзы, в которой помещался штаб Верхнеудинского полка, я застал там весьма шумную компанию: обоих командиров полков, 3 штаб-офицеров Верхнеудинского полка, 2 полковых адъютантов и несколько командиров сотен. Верхнеудинские офицеры были в большом волнении; наиболее спокоен был командир полка; все говорили о необходимости оставления Тхазелина, ввиду отступления Восточного отряда от Хояна, – словом, выходило, что наше положение было совсем критическим. Перевалов предложил Абадзиеву принять общее начальство, как старшему в чине, но этот решительно отказался. Сообщив об отправлении депеши в штаб отряда, я отвел Абадзиева в сторону и сказал ему, что если он не примет командования над обоими полками, то не только совместные действия, но даже совместное пребывание неудобно, потому что в командовании Верхнеудинским полком происходит кавардак. Старший штаб-офицер, войсковой старшина Свешников (ротмистр гвардии, претендовавший на немедленное получение полка и считавшийся офицером с высшим образованием, как окончивший академию Генерального штаба по второму разряду), был на ножах с командиром полка; другие 2, по-видимому, никакого участия в распоряжениях и службе не принимали (Висчинский и Эйлерс, также с академическим значком); один сотенный командир, есаул Маркозов, также из гвардии, с большими связями и репутацией спортсмена и пропагандиста английской конской крови, кричал и говорил больше всех, с необыкновенным апломбом, критикуя всех и все. На командира полка никто не обращал ни малейшего внимания; личность и командование последнего не существовали. Я настоял, чтобы Абадзиев потребовал сообщения, какие имеются сведения о противнике, какие приняты меры разведки – освещения в восточном направлении, откуда верхнеудинцы главным образом ожидали опасности. Оказалось: о противнике не знали ничего, так как полк, стоя за нами, разведки не вел; ни одного разъезда выслано не было; какая-то сотня или полусотня находилась неизвестно где; говорили, что есть сторожевые посты для ближнего охранения, но никто не знал, где они стояли, и я не уверен, что они были. Впрочем, все это имело в данную минуту мало значения, потому что ни один из присутствовавших людей не помышлял о необходимости действовать против врага, в интересах нашего отряда; все боялись неопределенной обстановки, появления японцев и думали только о том, как бы вовремя уйти, не быть отрезанными. Чтобы выйти из тягостного положения, я опять отозвал Абадзиева и сказал ему, что все обстоит благополучно, а, для полного успокоения, предложил осветить разъездами наиболее интересные направления к востоку, и выбрал двух лучших офицеров – Юзефовича и Карнаухова, которым и дал соответствующие указания.

Желая избавиться от неприятной компании, я ушел на телеграф ожидать приказаний из штаба отряда и скоро получил краткое предписание: «обоим казачьим полкам оставаться на своих местах». Ясно, что штаб предполагал оба полка в Тхазелине, если это был ответ на мою депешу, или же в этом пункте только верхнеудинцев, а уссурийцев, как это и надлежало бы, где-нибудь южнее, близ Мади. По получении этого категорического приказания в Верхнеудинском полку пошел настоящий кабак. Перевалов сперва твердо стоял на исполнении приказания, не соглашаясь увести полк, но окружавшие его настолько настроились к отступлению, что об исполнении приказания и слышать не хотели. Наконец их влияние превозмогло, и несчастного командира потащили на верную казнь, так как отвечать пришлось только ему, а настоящие виновники бегства остались ненаказанными и заслужили звание героев. Но я, конечно, не жалею Перевалова, ибо что это за командир, позволяющий собою распоряжаться подчиненным. Впрочем, я дал ему возможность спастись, указав на карте пункт севернее Тхазелина на 4 версты, где уговаривал остановиться; удаление всего на 4 версты не имело значения в смысле отступления, и таким образом, как бы исполняя приказание, он ставил полк в совершенно безопасное место, откуда отходили удобные пути отступления на северо-запад, и мифический обход японцев на Ломогоу (этого верхнеудинцы и Абадзиев боялись больше всего) становился недействительным; казалось, это могло быть понятно и двум помощникам Перевалова, носившим видимые знаки невидимых познаний. Полк немедленно выступил.

До этой минуты верхнеудинцы, стоя в Тхазелине, отвечали за целость имущества интендантского склада, охраняя его часовыми, хотя склад был уже брошен интендантством, и всякая войсковая часть могла брать из него все, что хотела. Уссурийцы взяли