Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

в изобилии ячменя, сахара и консервов. С уходом верхнеудинцев склад переходил на попечение уссурийцев, и Абадзиев прежде всего начал заботиться о его уничтожении на случай своего отступления. В Тхазелине продолжала действовать телеграфная станция под начальством молодого саперного офицера, поручика Шигорина, имея при себе тяжелый обоз. Я спросил офицера, почему он не готовится к отступлению со всеми своими тяжестями, видя, что казаки только и помышляют об этом; достойный офицер ответил, что приказания закрывать станцию и отступать не получал. Я счел своим долгом предупредить его, что вряд ли он получит какое-либо содействие со стороны присутствующего начальника. Когда хвост колонны верхнеудинцев уже вышел из Тхазелина, прискакал полковой адъютант и передал точно, что Перевалов имел распоряжение по охране телеграфного отделения, а теперь, уходя, он слагает ее с себя, возлагая на Абадзиева; последний ответил ему что-то весьма неопределенное, но конечно, раз верхнеудинцы уходили, то ответственность за телеграф переходила к Абадзиеву.

С уходом верхнеудинцев я вздохнул свободнее: исчез шумный кавардак, и остался один начальник, имевший возможность выяснить обстановку, а, по-видимому, в ней не было ничего тревожного: с юга мы охранялись, и японцев там не было и признака; на восток поехали дельные, надежные разведчики и скоро донесли, что на протяжении более 10 верст о противнике не слышно; с севера, в направлении на Ломогоу, выдвинулся Верхнеудинский полк, обещавший вести разведку и сражаться (какие храбрецы!); телеграф продолжал работать, но вот в его проволоке и таилось несчастье, а могла быть гибель (как жаль, что этого не случилось!) полковника Абадзиева, украшенного несколькими знаками отличия Военного ордена рукою самого Скобелева. Телеграфисты из Ломогоу начали передавать тревожные сведения о появлении японцев к востоку от станции на высотах; все сообщаемое было туманно и сбивчиво, но герой решил, что положение вверенной ему части и ее знамени критическое и надо во что бы то ни стало спасаться. Должен сказать, к чести всех уссурийцев, как офицеров, так и казаков, никто из них не чувствовал никакого страха и не помышлял об отступлении, тем более что они приобретали в Тхазелине отличную стоянку с массою продовольствия и фуража, получаемого даром, без денег. Однако уговорить Абадзиева оставаться на месте было невозможно, тем более что, по отсутствию сообщений от Перевалова и по сведениям от телеграфистов, полк быстро уходил на север (утверждаю, что Перевалова тащили его помощники), и он начал готовиться оставить Тхазелин. Главное затруднение состояло в том, что нельзя было, уходя без напора противника, жечь казенное имущество в складе. Решили сделать так: отойти на 4 версты на север, т.е. стать на ту спасительную точку, куда сперва целились верхнеудинцы, а при складе оставить 20 охотников под начальством храброго офицера, хорунжего Щербачева, которые и зажгли бы склад при появлении японцев. Абадзиев отдал приказ о выступлении, и сотни начали подтягиваться.

В это время подъехал саперный офицер и заявил, что, снимая станцию, ввиду нашего ухода, просит дать ему в прикрытие одну сотню, согласно особого распоряжения штаба Восточного отряда, имевшегося у Перевалова. Абадзиев отказал. Тогда офицер обратился ко мне, и вот что было ему мною сказано: «Я состою здесь каким-то нештатным чином, и никто не обязан меня слушаться, да и не послушается; опасности я не вижу, потому что мы станем в 4 верстах отсюда, а севернее по вашей линии идет Верхнеудинский полк, хотя, кажется, он просто бежит; вы все-таки настаивайте перед Абадзиевым». Тогда произошел следующий разговор:

Шигорин. – Господин полковник, так как полковник Перевалов ушел и передал меня вам, то прошу сотню в прикрытие, так как вы уходите, и я остаюсь сзади вас, ближе к противнику.

Абадзиев. – Я не могу ничего вам дать: у меня при знамени остается менее 2 сотен; все остальное в наряде (было выслано 2 небольших разъезда и одна застава, а потому имелось более 3 сотен).

Шигорин. – Господин полковник, вы должны знать, что инженерный обоз есть такое же знамя, и вы обязаны его охранять.

Абадзиев. – Я не дам вам ни одного казака, делайте, как хотите.

Все это было бы смешно, если бы не было так грустно, и мне было обидно и совестно за Абадзиева, но в ту же минуту я забыл об этой сцене, ибо случилось нечто посерьезнее. Мы уже начали отступательное движение и проходили мимо интендантского склада ячменя. Я увидел над ним довольно сильный дым, подскакал к Абадзиеву и спросил его: «по чьему приказанию зажжен склад?» Абадзиев склонил главу свою на грудь, безнадежно махнул рукой и убитым голосом молвил: «не спрашивай, по моему приказанию». Я понял, что он отдал это глупое приказание в то время, когда я отделился от него, беседуя с сапером. Он показался мне до того жалким и противным, что я отъехал от него подальше и решил более не говорить ему ни слова, а молчать и только смотреть, что будет. Я выдержал такую роль часа 3, а затем пришлось вмешаться.

Кажется, на следующий день, в деревне Ляодитан, Абадзиев рассказывал мне, что приказание о сожжении склада он отдал вынужденным образом, вследствие просьбы войскового старшины Савицкого, упросившего его это сделать для спасения его брата, сотника Савицкого, командовавшего сотней и по ошибке зажегшего склад. Оставляю этот вопрос открытым. Может быть, было и так, но во всяком случае Абадзиев допустил сожжение склада и отвечает за это, как старший. Манера держать себя войскового старшины Савицкого мне не нравилась. Он больше всего проводил время в обозе, а когда ему случалось быть с нами при затруднительных обстоятельствах, то сейчас же стушевывался, между тем как вообще он не давал нам покоя своим словоизвержением, обладая особенно неприятным пискливым голосом.

Мы скоро достигли деревни Унцяпуцзы, где находилась знаменитая безопасная точка, которую промахнули мимо в своем бегстве верхнеудинцы. На беду и наш передовой офицер ошибся по карте, так что мы прошли еще версты 4 и очутились у нового поворота на запад, сходившегося в небольшом расстоянии с предыдущим. Тогда Абадзиев решил стать в вилку, т.е. на место схождения обеих дорог, отходивших на запад; «тут, говорил он, мы будем в безопасности от обхода». Пришли, стали (верст 8 от Тхазелина); не оказалось воды; Абадзиев ни на что не решался; офицеры просили меня сказать ему, чтобы он на что-нибудь решился, потому что кони уже были под седлом около суток. Я немедленно отыскал бивачное место с водою и предложил расседлать, что было исполнено. Мы залезли в такое ущелье, что я, смеясь, говорил: «здесь нас не найдут не только японцы, но и