Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Каучепфузу выделили тоже один взвод. В 9 часов утра пришло донесение хорунжего Ушакова о присутствии японской пехоты у деревни Семагю, вследствие чего остановились и ждали; затем несколько продвинулись вперед, а тем временем охотники и спешенные казаки заняли перевал южнее деревни Киуцейгоу; сменив их 1-й сотней верхнеудинцев, мы отошли в деревню Чоненпен и остались там на ночлег, хотя Абадзиев склонялся к отступлению в Сандиазу. Таким образом, на 3-й день стратегической разведки мы продвинулись на 6 верст. Высланные утром разъезды донесли:

1. ротмистр Юмуцкий, прошедший за перевал до деревни Тадейзы, определил присутствие 1 батальона и 1 эскадрона;

2. хорунжий Щербачев нашел деревни Мади, Куандепуза и Ундеапуза свободными от противника;

3. сотник Ладыженский нашел деревни Упын и Туненпудза свободными от противника; он возвратился очень поздно вечером.

На ночь надо было выслать новые разъезды, хотя по одному от каждого полка. От Уссурийского шел Бровченко. Я пошел в фанзу к Свешникову и передал ему приказание о наряде офицерского разъезда, на что получил энергический отпор: «В полку нет свободных офицеров, и сейчас в наряде полковой адъютант Ладыженский». Я возразил, что исполнение приказания обязательно, на что Свешников ответил так: «не могу же я послать в разъезд командира сотни», и указал на есаула Маркозова. Я высказал, что с разъездами могут и должны ходить командиры сотен, ибо ходят и полковники. Не успел я вернуться к Абадзиеву, как следом за мною прибежали Свешников и Маркозов и начали торговаться: идти или нет на такое рискованное предприятие такой важной особе, как господин Маркозов. Я успел внушить Абадзиеву, что освобождение от наряда верхнеудинцев будет несправедливо по отношению к его Уссурийскому полку, и потому он настаивал на исполнении наряда верхнеудинцами. Во время исполнения последнего марша Маркозов не переставал критиковать действия нашей армии, а нашей бригады в особенности, находя, что мы наступаем вяло, нерешительно, а опасаться нечего, так как можно двигаться не долинами, а прямо горами, ссылался на полную возможность таких быстрых пробегов его кровною английскою лошадью. Вот теперь судьбе было угодно испытать, насколько он обладал в действительности наступательным порывом, ибо ему представлялся отличный случай пробраться на своем скакуне далеко вперед в расположение противника и произвести энергичную разведку. Но, увы, весь его пыл пропал, все спортсменские скаковые стремления испарились, и он только обсуждал, насколько трудно выполнимо и опасно возлагаемое на него поручение, что ехать верхом невозможно, а надо ползти пешком. К несчастью, судьба окончательно его доконала. Уссурийский офицер, молодчина Бровченко, принимавший всякое опасное поручение с удовольствием и выполнявший его блестяще, на этот раз оказался без лошади, вследствие повреждения ею копыта, и мог идти в разведку только пешком. Из двух намеченных мною направлений разведки, как раз одно – кратчайшее – не допускало движения на конях, а другое – кружное могло быть исполнено именно так; но, правда, первое допускало незначительное удаление от наших передовых частей – некоторую связь с ними, а второе было в этом отношении несравненно опаснее. Казалось, и разговаривать было нечего: Бровченко, спешенный силою обстоятельств, мог идти по первому направлению, а лихой гусар Маркозов, украшавший скаковые ипподромы, сидевший на стиплере, естественно, должен был желать разведывать во втором направлении. Однако после часового дебата между Абадзиевым, Свешниковым и Маркозовым (я не вмешивался и только любовался) пришли к заключению, что пешком пойдет Маркозов, а верхом поедет Бровченко, который займет лошадь у казака сотни. Утверждаю, что такое решение было основано исключительно на удовлетворении чувства самосохранения Маркозова, которому Абадзиев приносил в жертву своего любимого офицера, по сравнению с особой Маркозова, являвшегося простым смертным. Ясно, что такая посылка в разъезд, против желания, Маркозова, невзирая на его высокое положение и звание сотенного командира, сделало мне из него злейшего врага, а между тем доказательством его нежелания исполнить весьма обыкновенную задачу служат такие факты: 1. заступничество Свешникова, согласившегося послать его только по личному приказанию Абадзиева и после разговора с добрый час времени, и 2. отказ идти верхом, несмотря на затруднительное положение Бровченко достать себе коня[21]. А между тем некоторые сотенные командиры не находили неудобным лично водить разъезды: 29 июля того же года состоявший в моем отряде командир 3-й сотни 2-го Читинского полка, есаул князь Долгоруков, сам просил у меня разрешение идти в разъезд вместо назначенного мною его младшего офицера сотника Ребиндера и пошел, а задача была не из легких. Крайнее недовольство Маркозова резко обозначилось следующей его бестактностью, а вернее, недисциплинарным поступком. Зашла речь о том, что долго не возвращается с разведки Ладыженский, и есаул позволил себе сказать: «после случая с Виноградовым полковник Дружинин так запугал наших офицеров, что они никогда не вернутся». И это смел сказать обер-офицер в присутствии старшего начальника, старому полковнику – начальнику штаба. Во избежание инцидента я должен был переварить дерзкую выходку, но все-таки обрезал, сказав: «прошу оставить в покое имя полковника Дружинина и молчать».

Ввиду того, что, по всем данным, перед нами были совсем ничтожные силы противника, я рассчитывал вытащить отряд в Мади, но это мне не удалось. 23 июня мы выступили только в 10½ часа утра и дошли лишь до подножия перевала у Киуцейгоу; здесь встретили возвратившегося с разведки Маркозова, давшего более чем неопределенные сведения. Взяв с собою до 30 пеших казаков, оставляя частые посты для связи (для обеспечения своего отхода), он продвинулся перед сторожевое охранение не более как на 4 версты и узрел движение каких-то партий японцев, не то в долине деревни Туненпудзы, не то деревни Санчан; он определял силы японцев в 1 батальон и 1 эскадрон, но, конечно, это было весьма гадательно. Тем не менее Абадзиев решил, что наступать, имея перед собою батальон японцев, невозможно, и приказал отходить к деревне Чоненпен. Производивший накануне разведку сотник Ладыженский неожиданно заявил мне, что только теперь догадался о своей ошибке, а именно: он доходил не только до деревень Упын и Туненпудза, а на 8 верст южнее, к деревням Чиндепфуза и Ундепфуза. Это значительно изменяло обстановку, ибо оказывалось, что далеко на юг, вправо от нас, совсем не было японцев, а так как их не было и влево, по донесению Щербачева, то, конечно, и перед нами их было весьма немного – может быть, все та же партия, так удачно задержавшая стрелков-охотников у деревни Каучепфузы, а потом у деревни Сандиаза. Если бы Ладыженский сообщил такую важную данную накануне, то, может быть, Абадзиев решился бы продвинуться до Мади, но теперь мы уже отходили,