Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Допустим, что командир сотни не предписал ему разведки у деревни Ходяпфуза, и он исполнил все ему порученное, но неужели, узнав о столь близком присутствии значительных сил противника, угрожавших прежде всего заставе, от которой он и был выслан для ее же обеспечения, он не должен был догадаться немедленно продолжить разведку, что допускало и время, и расстояние. К сожалению, командир сотни Арсеньев жестоко обиделся на меня, особенно ввиду того, что Хвощенский был его товарищем по л.-гв. Уланскому полку, и в оправдание своего офицера говорил, что ему не было приказано высылать офицерских разъездов, а он по собственной инициативе (подумаешь, какая жертва!) побеспокоил Хвощенского, и теперь вдруг, вместо благодарности, недовольство. Я сказал, что лучше и не посылать офицера, если он не имеет представления о службе разведывания и охранения, а может только кататься и ни о чем не размышлять. Я считаю Арсеньева одним из лучших и храбрейших офицеров армии, но, подобно и другим, он, конечно, не был далек от общей рутины и не мог признать моего авторитета, ибо для него таковым могли быть известные имена и фамилии, но не чины и опыт.

К вечеру ставший в Каучепфузе Бровченко немедленно выяснил, что нападение японцев на читинцев было вздорным слухом. Я предложил Абадзиеву, ввиду постоянной остановки наших разъездов перед японскими постами, послать целые сотни сбить эти посты спешенным боем, но согласия не добился, и поэтому результаты всех разведок на следующий день были нулевые. Разъезд Карнаухова был обстрелян у перевала Киуцейгоу и едва не охвачен японцами; разъезд Колесникова, высланный на Яндзелу, вернулся и донес, что был остановлен противником. Только Люману удалось разрешить свою задачу. Я приказал ему, ввиду слухов о наступлении японцев значительными силами к Пханлинскому перевалу, во что бы то ни стало выяснить, заняты ли ими деревни Манюхэ и Намаю, и дал ему целый взвод казаков. Люман, пройдя деревни Семагю и Манюхэ, повернул на юг к деревне Намаю, где заметил присутствие противника; он развернул казаков лавой и пошел открыто долиной, чем вызвал на себя сильный огонь, по его определению до 2 рот пехоты. Так как японцы начали стрельбу с 2—3 тысяч шагов, то потери казаков были невелики: легкораненый казак и 3 лошади. Когда Люман начал отходить, то японцы выслали конную часть, но она сейчас же прекратила преследование. К сожалению, два казака показали себя трусами, бросив своих лошадей и убежав в сопки. Как по этому случаю, так и по другим, я все более убеждался, что японцы были плохими стрелками, потому что казаки часто попадали под их огонь и всегда несли ничтожные потери; кроме того, они всегда открывали огонь со слишком дальних дистанций.

Вечером пришло сообщение штаба Восточного отряда о возможном наступлении японцев; 1 июля его же телеграмма гласила: «без перемены», а Бровченко доносил об отступлении японцев от Тинтея (сведения читинцев) и Желтухин – об очищении перевала Киуцейгоу. Китайский шпион, посланный мною в окрестности Мади, сообщил довольно интересные сведения: в окрестностях этого пункта стоят 500 пехотинцев и 200 кавалеристов с 6 орудиями или пулеметами (не выяснено); начальник этого отряда имел резерв еще в 300 человек, но просил дать ему подкреплений для занятия перевалов Пханлин или Фынсяолин (не выяснено), так как определяет силу казаков в 4000 человек; в подкреплениях ему было отказано. Эти сведения заслуживали доверия, потому что сходились с данными, добытыми нашими офицерами, а сам китаец, получив 30 рублей за свои услуги, отказался продолжать разведку, опасаясь быть замеченным японцами или же выданным своими соотечественниками. К сожалению, я опять был без переводчика, потому что уступленный штабом Восточного отряда кореец Чаденво был, вскоре по прибытии к нам, заподозрен комендантом штаба графом Комаровским в сношениях с японцами и, по приказанию Орановского, арестован и отправлен в штаб. Я знаю, что подозрения Комаровского оказались нелепыми, и Чаденво был восстановлен в своей честности.

2 июля было выслано 4 разъезда: 1) Бровченко из Каучепфузы через Тинтей, в район Мади – Нунунгоу – Татангоу, для проникновения с этой стороны к масляному заводу близ Мади; считая это поручение очень серьезным, я надеялся, что Бровченко удастся выбрать из своей заставы хороших людей и коней и таким образом избежать их назначения командиром сотни Мунгаловым, которому, по горькому опыту, имел полное основание не доверять; 2) Жигалин на перевал Киуцейгоу или в обход его слева (к востоку); 3) Апухтин на деревни Упын и Йендевейза; 4) Попов в район Семагю – Манюхэ – Намаю – Яндзелу. Свешников просил послать перед его двумя разъездами лазутчиков китайцев, но, если он это и сделал, то пользы от этого не было никакой. Апухтин прибыл в 5 часов дня и доложил, что у деревни Упын много японской пехоты; идя пешком, он оказался между передовыми постами противника, но удачно выбрался, потому что японцы отвлеклись наступлением разъезда Жигалина долиною Сандиаза – Киуцейгоу. Последний был сильно обстрелян, ушел в сопки и продолжал все-таки движение. Бровченко прислал донесение ночью, что между Нунунгоу и Татангоу стоит японская застава в 40 человек. Попов отправил лошадей на бивак и пошел пешком.

Вечером из штаба Восточного отряда прислали диспозицию о наступлении графа Келлера, в ночь с 3 на 4 июля, от Хояна к Ляньшаньгуань. Существует мнение, что это наступление было как бы авантюрою графа, какою-то отдельною частною его попыткой. Но я утверждаю, что граф наступал по идее Куропаткина, рекламировавшего это наступление почти так же широко, как свое наступление под Шахэ – Бенсиху. Нас также хотели тогда уверить, что стратегия терпения кончилась, и настала минута сломить дерзкого врага и гнать его перед собой. Но никто в Восточном отряде этому не верил, и все как бы предчувствовали заранее неудачу. Да и в самом деле, разве не было ясно, что наши силы еще недостаточны, что доказывало столь недавнее дергание командующим армией своих резервов то на юг, то на восток. Нерешительность Куропаткина и отсутствие определенного плана действий уже были для всех очевидны. И вдруг приказ одному только Восточному отряду сняться с якоря и ход вперед, даже не намекая о наступлении других частей войск. Я думаю, что это безрассудное приказание было отдано Куропаткиным только потому, что Восточным отрядом командовал доблестный граф Келлер, потому что в его храбрости и энергии нельзя было сомневаться, потому что он мог или победить, или умереть. В этом Куропаткин не ошибся, но зато имеет ли командующий армией право наступать только во имя львиной храбрости одного генерала, у которого