Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

бросания ста тысяч рублей народных денег. Какую пользу принес сформированный отряд? Он был закончен формированием и прибыл в расположение боевых линий ко дню мира, а потому только возбудил насмешки у одних и справедливое негодование у других. Права главнокомандующего и его помощников огромны, но разве они не обязаны пользоваться ими разумно, а не бессмысленно, вводя казну в непроизводительные расходы, как было в данном случае. Я считаю, что убытки казны по формированию отряда Шахматова должны быть покрыты имуществом Линевича и Орановского, потому что последний провел эту затею; а бывший есаул Шахматов во всяком случае не должен бы был украшать ряды нашей кавалерии в чине подполковника, как это есть в настоящее время, потому что его бесполезная деятельность на театре военных действий обошлась России чересчур дорого и, следовательно, нечестно.

Пример Шахматова был заразителен, и нашелся еще любитель партизанить с собственным отрядом, а именно князь Витгенштейн, но этот хоть требовал деньги на содержание своих кавказских добровольцев и их лошадей, предоставляя заводить им лошадей на собственный счет, так же как и снаряжение. Этот отряд стоил меньше, но, во всяком случае, расходы и по сей забаве должны быть отнесены на счет ее разрешавших. Кажется, партизаны Витгенштейна участвовали в какой-то перестрелке, хотя также были готовы действовать только накануне заключения мира.

Итак, в день наступления графа Келлера его кавалерия предпринимала по собственной инициативе нечто вроде наступательной операции, вернее, должна была ее обозначить, но она, конечно, могла бы принести несравненно большую пользу, а не бездействовать, как это ей предоставил Орановский своей диспозицией. В Сандиазе сосредоточилось к этому времени уже не 6, а 8 сотен, да за нами стояли еще праздно две, охраняя в нашем тылу два перевала и деревню Чудяпузу и составляя наш резерв в деревне Вандяпузе (перешла из деревни Уцзяфан). Такое оставление двух сотен в нашем тылу имело бы еще смысл, если бы мы, согласно первоначального плана, продвинулись далеко на юг, но так как мы замариновались в Сандиазе, обратившись из подвижного разведывательного отряда в охранительную заставу, то оберегать наш тыл было совершенно излишне. Следовало сосредоточить все наши 10 сотен, вместе со 2-м Читинским полком, в деревне Тинтей, придать им еще несколько уже сформированных охотничьих команд и направить от деревни Тинтей на деревню Чинчинзу и далее во фланг и тыл расположения японцев перед Янзелином. Если бы на рассвете 4 июля этот отряд уже дал себя чувствовать противнику, то, конечно, этим нарушил бы моральное равновесие японских вождей на атакованной графом Келлером позиции и способствовал бы меньшему упорству ее обороны. Но штаб Восточного отряда не усвоил азбучного правила пользоваться в бою всеми своими силами, не пренебрегая ни одной боевой единицей, и забыл о имевшихся в его распоряжении 3 казачьих полках. Впрочем, Орановский всегда думал только об обеспечении своего отступления, а обеспечение успеха наступления являлось для него делом слишком второстепенным.

4 июля с рассветом мы вышли с поручиком Бровченко в поле и прислушивались к стороне Янзелина (Тхавуана). Артиллерийской канонады не было слышно, но долетели звуки нескольких отдельных орудийных выстрелов, скоро прекратившихся, что показало, что несчастное, стоившее нам жизни незабвенного графа, наступление состоялось (мы ведь сомневались в его осуществлении) и прекратилось. Я сказал: «Японская артиллерия замолчала, потому что граф взял их орудия». Бровченко спросил: «Разве вы так уверены в победе»? Я ответил: «Во всяком случае, если победы не будет, то мы не увидим более графа Келлера – он будет убит, ибо не переживет этого поражения». Мои слова оправдались, потому что, хотя судьба пощадила жизнь героя в эту минуту, но он нашел себе смерть в следующем же бою, через две недели.

Подполковник Марков со своими 1¾ сотни занял беспрепятственно деревню Чоненпен; справа показались пол-эскадрона японцев, немедленно отступивших на деревню Упын, но через полтора часа оттуда появились их полторы роты. В то же время партии японцев начали наступление на нашу заставу у деревни Аллотунь (взвод уссурийцев). По донесению начальника заставы хорунжего барона Ферзена, 4 переодетых китайцами японца подошли на близкое расстояние к посту и ранили часового, причем остальные 50 японцев едва не отрезали пост: застава отошла к Сандиазе, отстреливаясь из 5 винтовок (хорош был взвод, хотя, правда, казаки вели лошадей и несли раненого). Абадзиев немедленно произвел тревогу и выслал вперед 1-ю сотню верхнеудинцев, а Маркову немедленно приказал отходить. Едва 1-я сотня вышла из ущелья Сандиазы, по ней было сделано несколько безвредных залпов со стороны деревни Едепудзы. Затем японцы отступили, и Марков присоединился к нам, не сделав ни одного выстрела. Высланный с разъездом, в долину Сандель-Люцзяпудзы, Юзефович заметил отступление японцев и увлекся их преследованием, причем сам был охвачен какой-то их партией, но предупрежденный китайцами, лихо прорвался вскачь под выстрелами и присоединился к заставе, с которой вместе огнем принудил противника окончательно отступить (кажется, японцы понесли в этой перестрелке потерю в несколько человек). В 4 часу дня сотни разошлись на бивак, а в 5 расседлали. Мы несколько усилили сторожевое охранение. Вот каким образом сводная казачья бригада поддержала наступление графа Келлера: попробовали выслать вперед около 2 сотен, но появилась партия японцев человек в 50; мы забили тревогу, подождали, посмотрели и успокоились.

Следующие дни, с 5 по 9 июля, казаки бездействовали в полном смысле слова и даже не высылали разъездов. Нервное расстройство Абадзиева все возрастало и усугублялось тем, что его утвердили командиром полка, а следовательно, он был исключен из списков Конвоя его величества, чем он особенно дорожил в надежде, что при таком высоком общественном положении он будет менее уязвим, конечно, не противником, а начальством; теперь же он делался просто уссурийским казаком, и это его огорчало. Замечательно, что офицеры полка и даже казаки отлично понимали, что их командир вовсе не обрадован своим назначением, и, конечно, его популярность между подчиненными делалась все меньше и даже начала переходить в ненависть, что впоследствии выразилось разными недисциплинарными поступками офицеров. Но зачем же было вводить в искушение несчастных казаков и офицеров, отдавая их в руки таким неспособным и вредным элементам?

5 июля произошел характерный случай, кончившийся для меня инцидентом. Командир 4-й сотни уссурийцев доложил, что вернулись в сотню 2 казака из 4, посланных еще в ночь с 3 на 4 июля на разведку местности впереди заставы, в направлении к югу от деревни Едепудзы; эти молодцы вызвались идти охотниками пешком. На рассвете следующего дня они столкнулись с партиями японцев и были отрезаны от нашего расположения; они разделились на две