Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

группы, и, пробираясь чуть не ползком, эти два вышли на бивак, конечно, ничего не зная о других двух казаках. Абадзиев выразил командиру сотни свое неудовольствие за потерю людей. По уходе виновного я заметил, что не понимаю, в чем он провинился, потому что посылать казаков на разведки противника необходимо, а при соприкосновении с ним они, конечно, рискуют своей жизнью; но если ставить на вид проявленную для такой разведки инициативу, то и воевать не стоит. Наш разговор закончился почти ссорой. На следующий день, около полудня, тот же сотенный командир привел и пропавших двух казаков. Они были совершенно оборваны, отощали, потому что не ели трое суток, но зато глядели молодцами и действительно были такими, ибо добрались почти до самого узла Мади и дали отличные сведения, подтверждавшие наше заключение о силах противника, а также донесение шпиона китайца о присутствии близ перевала Киуцейгоу 2 (а не 6) пулеметов (а не горных пушек). Против всякого ожидания Абадзиев, в присутствии офицеров, попросил у меня извинение за недоразумение накануне.

6 июля мы получили сообщение штаба Восточного отряда об отбитии нашей атаки под Янзелином. Неудача графа Келлера подействовала на меня весьма сильно, и мне стоило больших усилий скрывать свое настроение. Я болел душою за несчастную армию, за отряд, которому выпало второе горькое испытание, а больше всего за графа. Вместе с тем наша бездеятельность – вернее, невероятно неспособное командование нами Абадзиева начинали меня тяготить в такой мере, что, я чувствовал это, мое терпение должно было истощиться. Мне нужно было сделать что-нибудь такое, чтобы развлечься и успокоиться, и я придумал. Я отправился 7 июля поверять сторожевое охранение, но избрал пути между заставами, пролегавшие в сфере появления японцев. Начальник первой заставы, к которому я приехал, ни за что не хотел отпустить меня одного и настаивал сопровождать меня, но я сказал ему, что он не может покидать своего района. Медленно, шаг за шагом, огибал я хребты и долины, но тщетно ждал выстрелов. Все было тихо, мертво, и, казалось, даже птицы и насекомые попрятались от палящих лучей маньчжурского солнца. Вдали, с нашей стороны, раза два появились наши дозорные казаки, вероятно, принимавшие меня с моим вестовым за японцев, что доказывало бдительность охранения, в чем, впрочем, я и не сомневался, ибо начальниками застав были такие образцовые офицеры, как Желтухин, Юзефович и Карнаухов. Общение с этими товарищами подействовало на меня замечательно ободряющим образом; я вернулся в несравненно лучшем состоянии, чем уехал, и сейчас же отправил на заставы только что явившихся в Уссурийский полк двух молодых драгунских офицеров для практики и обучения моими надежными товарищами.

Отправившийся в полковой обоз войсковой старшина Савицкий прислал тревожное частное сведение, что японцы обходят левый фланг Восточного отряда, и поэтому наши войска отступили от Хояна. Вечером из Каучепфузы донесли, что Читинская застава оттеснена из деревни Тинтей; ввиду этого, с рассветом 8-го, туда был направлен разъезд Черемухина, сообщивший, что в Тинтее 40 японцев, а, по сведениям китайцев, от Сандолина наступают 4000. Из отряда у деревни Титуню сообщили, что у деревни Намаю стоит полк пехоты противника и занимается разработкой дорог; носились слухи, что в этом участвуют и наши пленные.

8 июля было последним днем исправления мною должности начальника штаба казачьей бригады. Эта служба не давала мне удовлетворения. Мой начальник был совершенно не на месте, ибо не обладал никакой решимостью и до невозможности боялся всякой ответственности; ясно, что при таких данных нельзя командовать самостоятельной конной частью, находящейся в соприкосновении с противником; к тому же командующий другого полка представлял из себя также тип боязливого, нервного офицера, физически неспособного к службе, и невольно поддерживал в Абадзиеве его боязнь как-нибудь потерпеть неудачу, понести потери, а главное, быть отхваченным японцами. Это последнее опасение отравляло всякое существование, и мне стоило невероятных усилий удерживать бригаду в деревне Сандиаза, ибо Абадзиев порывался отойти назад в более безопасное место, хотя бы в деревню Каучепфузу, лежавшую в 5 верстах. Но на все его доводы я отвечал словами графа Келлера: «Отступают только по полученному приказанию или под напором противника». Несколько раз оба командира полков доказывали, что, вследствие слишком продолжительной стоянки бригады в Сандиазе (а ранее тут стоял дивизион казаков), деревня пришла в антисанитарное состояние, но я лишь посмеивался, возражая, что от начальников частей зависит улучшить санитарное состояние квартир и биваков; почему же они совсем не обращают внимания на содержание и зарывание отхожих мест. Полагаю, что граф понимал всю неспособность Абадзиева, потому что только этим можно объяснить его распоряжение о передаче бригады такому сомнительному субъекту, как генерал Греков (Митрофан). Когда у нас появились слухи о такой перемене, я все-таки надеялся, что названный генерал, имевший продолжительный опыт командования отдельными частями, будет более на своем месте, и мне станет легче добиваться положительных результатов, но, с другой стороны, прошлое генерала Грекова обещало весьма и весьма мало хорошего.

Я впервые познакомился с ним, как с командиром л.-гв. Атаманского полка. Его грудь украшена Георгием 4-й ст., заработанным в Турецкую войну 1878 года, хотя доводилось слышать, что награда присуждена за ловкое донесение о захвате нескольких десятков турецких пушек, взятых не с боя, а подобранных брошенными противником в паническом бегстве (это даже напечатано ныне покойным полковником Белогрудовым). Прокомандовав довольно долго полком, генерал принял гвардейскую казачью бригаду, а затем получил на западной границе казачью дивизию. Уже по оставлении им рядов гвардии, в л.-гв. Казачьем полку обнаружилось скандальное казнокрадство целым рядом командиров полка и чинами полкового хозяйственного управления (известное всей русской армии дело Иловайского и компании), причем оказалось, что и в другом гвардейском казачьем полку, а также и в гвардейской бригаде хозяйство велось на особых основаниях. Репутация Грекова сильно пострадала, что слишком хорошо известно в гвардейской кавалерии, а традиционные неправильности хозяйства в Атаманском полку были мною обнаружены еще в 1901—1902 гг., когда, как начальник штаба дивизии, я, по приказанию начальника дивизии генерал-лейтенанта Зыкова, проверял, или вернее, только начал (прекращено[22] по приказанию того же Зыкова) проверять хозяйство полка. Греков был внезапно отстранен от командования дивизией, также вследствие недоразумений по хозяйственной части. Казалось бы, что дальнейшая служба генерала и офицера, скомпрометированного последовательно на всех степенях командования: полком, бригадой и дивизией, терпима быть в армии не может, а либо следовало его судить, дабы очистить от всяких подозрений, либо хотя только удалить из армии… Но у нас, согласно принятому обыкновению, поступали иначе, т.е., во избежание инцидента, куда-то прикомандировали и держали