Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

Это письмо храню как драгоценность, как доказательство того, что, при всей тягости своего служебного положения, мне все-таки удавалось приносить пользу, а не быть бременем. Я встретил на улице Михаила Юзефовича, и мы простились – тепло, но, к сожалению, мимоходом, потому что он также был занят этой дурацкой выводкой, а ведь я видел этого героя, которого полюбил как сына, в последний раз.

Выехав из Сандиазы, я был уверен, что бригада не простоит в ней и трех дней, что и случилось. Уже темнело, когда я прибыл в деревню Ломогоу, близ которой стоял батальон стрелков и действовала телеграфная станция. Не желая явиться в штаб отряда ночью, я просил гостеприимства у нижних чинов – телеграфистов. К удивлению, они мне обрадовались, будучи знакомы со мною по моим донесениям, и приняли замечательно ласково: разбили палатку, достали походную постель, напоили чаем меня и вестового и накормили лошадей. Старший унтер-офицер оказался совсем интеллигентным человеком, и получасовая беседа с ним показала, что он не только интересуется военными операциями, но может и сделать оценку им; читая донесения в депешах, он составил себе картину обстановки с довольно верным представлением действительности. Я упоминаю об этом факте потому, что нельзя было не заметить, что такой относительно ничтожный рядовой армии как будто сознавал, что руководство нашими операциями идет неправильно; в его простых, правдивых словах сквозило какое-то сомнение и недоверие к происходившему, и это его сознательно озабочивало и даже огорчало. А между тем, сколько строевых и штабных начальников, даже Генерального штаба, выказывали так мало интереса к нашим неудачам, принимая их совершенно равнодушно и проявляя энергию только по устройству своих личных дел, а в особенности по добыванию всяких наград и подачек после каждого нового поражения.

С рассветом 10 июля я продолжал путь и нашел штаб Восточного отряда в деревне Холунгоу, в 3 верстах позади предшествующей стоянки в деревне Нютхиай.

Глава IX. 5 дней при графе Келлере, в деревне Холунгоу и на Янзелине, с 10 по 14 июля

Графа не было в деревне Холунгоу, так как он производил рекогносцировку неприятельского расположения, но, к моему удивлению, начальник штаба его не сопровождал и оставался при штабе. Орановский был крайне удивлен удалению меня из сводной казачьей бригады Грековым и дал мне понять, что это совсем не входило в предположения штаба, удостоив меня следующих лестных слов: «нам нужен был там человек твердый». Было сказано, что Греков будет запрошен. Это и было сделано, на что получился ответ, что я сам, чуть ли не самовольно, уехал. Мне сказали в штабе, что не следовало уезжать, не подав соответствующего рапорта Грекову и не добившись от него письменного ответа, так как теперь Греков будет прав, а я даже могу быть виноват; но меня это не испугало. Вечером прибыл граф, но я не мог с ним разговаривать, потому что он был при великом князе Борисе Владимировиче, который осчастливил в этот день войска Восточного отряда своим участием в рекогносцировке. Вечером за ужином, в собрании всех офицеров и чиновников штаба, граф пил за здоровье великого князя по случаю его боевого крещения.

На следующий день утром, в день Святой Ольги, имеющий в моей жизни какое-то особенное значение, я имел продолжительный интимный разговор с графом, и с этой минуты мое служебное положение в армии резко изменилось. Святая Ольга на этот раз принесла мне счастье.

Вот слова, которыми граф меня встретил: «Константин Иванович, вы знаете о моей неудаче, но знайте также, что в ней виноват только один я, и больше никто». Я видел и чувствовал, что этот честный слуга отечества страдал ужасно, и мне это было тем больнее, что именно он был виноват менее всего, искупая ошибки своего предшественника генерала Засулича и самого командующего армией; у меня было довольно ясное предчувствие, что этот достойный воин скоро оставит ряды армии, которой мог быть так полезен, и которую так украшал. Я доложил о поступке со мною Грекова. Граф возмутился и сказал, что Греков ответит за это, потому что, посылая этого генерала, он именно рассчитывал, что я останусь при нем начальником штаба, а потому я буду немедленно водворен на ту же должность. Тогда я просил графа этого не делать по двум причинам: 1) если отношения между начальником части и ее начальником штаба нехороши, то это принесет ущерб делу; 2) я сам настолько презирал Грекова, что не в состоянии был ему подчиняться. Затем я просил разрешить откровенно высказаться о своем служебном положении, подробно описал все инциденты с командиром драгунского полка и в Ляояне, закончив признанием, что более не в силах терпеть. Граф подал мне руку и взволнованно, но решительно и твердо молвил: «Теперь я все знаю, и вам, безусловно, верю; я был введен в заблуждение; больше ничего подобного не повторится; я дам вам соответствующее назначение, а так как вы все это время слишком много работали, за что вас сердечно благодарю и представляю к награждению орденом Св. Владимира 4-й ст. (я получил этот крест), то даю вам три дня для отдыха, а пока оставайтесь при мне в штабе». Он сделался весел, еще два раза крепко пожал мою руку и отпустил.

Итак, мне было разрешено отдохнуть, но для этого нужно было найти какой-нибудь приют, какой-нибудь угол, что в штабе Восточного отряда было довольно трудно. Комендант штаба граф Комаровский не считал своей обязанностью вообще что-либо делать, а тем более отводить квартиру какому-то штрафованному полковнику, а всем остальным чинам штаба до этого было еще меньше дела; но свет не без добрых людей, и меня призрело корпусное интендантство. На самом деле отдыхать не пришлось, потому что на следующий день рано утром меня разбудил адъютант графа и сказал, что граф спешно едет, в предвидении атаки противника, на позиции 6-й стрелковой дивизии, и берет меня с собою. Через полчаса я уже скакал за ним к Янзелинскому перевалу, где была избрана и укреплялась позиция. Там мы провели целый день на биваке штаба дивизии, не имея возможности выйти из палатки вследствие непрерывного тропического ливня, вероятно, и остановившего наступление японцев. Накануне настоящий начальник дивизии генерал Романов упал с лошади и безнадежно расшибся. Нельзя не отметить, что в штабе дивизии царило по этому случаю чрезвычайно радостное настроение, и никто не скрывал своего удовольствия по поводу избавления от нелюбимого начальника.

13 июля рано утром граф