Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

сейчас я не могу не отправить вас в Титуню, где вы нужнее». Конечно, я не сказал ничего, потому что ответом могло быть только следующее: вообще жаль, что вот уже более 2 месяцев меня то гоняют в роли хорунжего с разъездами, то предоставляют быть адъютантом полковника младше меня в чине, то держат в роли бесправной няньки при нем же, на положении начинающего службу офицера Генерального штаба, в то время как, казалось бы, можно было эксплуатировать несколько более соответственным образом. Во всяком случае, я был безмерно благодарен графу за его отношение ко мне, а главное, счастлив тем, что мне наконец верили, дали самостоятельное назначение и фактически восстановили в правах командования.

Глава X. Действия передового отряда в деревнях Титуню и Тыашентунь и на перевале Мяолин, между войсками Восточного отряда графа Келлера (генерал-лейтенанта Иванова) и 2-го Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Засулича, с 15 по 23 июля

Едва лучи солнца осветили погруженный в глубокий сон городок штаба Восточного отряда, 15 июля, я уже выбирался из него мелкой рысцой, спеша прибыть к месту назначения в деревню Титуню. Опять пришлось проехать в окрестностях деревни Тунсинпу, где началось и завязалось наше первое генеральное сражение этой войны, под Ляояном, и опять, внимательно рассматривая местность, я испытывал какое-то особенное удовольствие. Приходилось сделать около 60 верст и три четверти пути по весьма густо населенной местности, не встретив никаких наших войсковых частей и даже разъездов. Не могу сказать, чтобы путешествовать таким образом одному, без всякого конвоя, было непременно опасно; японцы никогда не рыскали в наших тыловых районах, хунхузов в этой местности не было, а китайцы позволяли себе нападения только тогда, когда их обижали или грабили. Но я затрагиваю вопрос о конвое принципиально. Почему мне, в моем чине, не полагалось такового, а всякий штабной обер-офицер его получал; штаб-офицеры же ездили с дозорами и мерами охранения? Почему моя жизнь была менее драгоценна, чем жизнь моих товарищей? Я никого не обвиняю в намеренном обречении моей головы на какой-нибудь риск и уверен, что если бы я попросил конвой у Абадзиева или Орановского, мне дали бы десяток казаков или охотников, но в том-то и дело, что просить конвой, по крайней мере для меня, было не только неприятно, но предосудительно: во-первых, я ничего не боялся, а во-вторых, конвой получают чины, которым он полагается на их штатных местах из штатных же частей, а я был обездоленным, болтающимся полковником, состоявшим в распоряжении иногда одного, а иногда другого лица. Мне, вероятно, и в голову бы не пришел вопрос о конвое для поездки в деревню Титуню, если бы не особенный случай в дороге. Я въехал в огромную деревню Талинхо, где был какой-то китайский праздник и собралось окрестное население; действовали балаганы, базары, угощения; тысячи две народа шумели и галдели невообразимо. Мое появление в деревне, в которой еще не стояли русские войска, произвело впечатление, и я был немедленно окружен сотнями китайцев, конечно, только из любопытства бравших под уздцы лошадей и ощупывавших меня и вестового. Я не мог выбраться из толпы около получаса. Спрашивается, что мешало этой толпе учинить надо мною насилие. Никто никогда бы не узнал, куда делся полковник русской службы – без вести пропал и только. Напрасный риск на войне не только головою полковника, но и всякого солдата не должен иметь места, но мне, благодаря капризам наших отступательных стратегов, приходилось всегда и всюду рисковать совершенно зря; впрочем, в этом риске и заключалась в боях моя сила; а Бог хранит именно таких гонимых и преследуемых.

Не доезжая 10 верст до деревни Титуню, вестовой заметил вдали всадника и обратил на него мое внимание словами: «Ваше высокоблагородие, едет конный, влево; не то казак, не то японец». На возражение: «Какие тут японцы – скоро приедем в отряд», драгун добродушно усмехнулся и молвил: «А почем знать, может, они и ушли». Истина говорила устами младенца, и юноша был глубоко прав, так как поручиться, что отряд стоял на месте, я, конечно, не мог; не видел ли я примеров, а их отлично оценивал и мой драгун, что целые полки уходили при одном воображении о наступлении японцев, а ведь они могли и наступать в самом деле. В бинокль мне удалось скоро рассмотреть казака, но несколько нового для Маньчжурии типа, потому что я привык к забайкальцам, а это был уралец. Казак понял мой призыв фуражкой и повернул ко мне, но не по-забайкальски или уссурийски, т.е. шагом, а полным ходом, вскачь. Огромного роста, могучего телосложения, красавец и богатырь, пришепетывая по-уральски, доложил мне, что его сотня частью на заставах, а около половины ее стоит в деревне, не доезжая Титуню, где расположена пехота. Скоро повернув в ущелье, я въехал в деревню Пейдзяпуцзы и нашел бивак полусотни, где был встречен как знакомый, потому что налицо оказалось несколько казаков, служивших раньше в Петербурге в составе гвардейской Уральской сотни и знавших меня как начальника штаба дивизии; с ними я расцеловался, приветствовал офицеров, кое-что расспросил, оставил расковавшихся лошадей (в расположении штаба Восточного отряда подковать лошадей оказалось невозможным), взял одного из старых сослуживцев вестовым и к 4 часам дня прибыл в деревню Титуню, где тотчас же вступил в командование отрядом.

Обстановка была следующая. Отряд состоял из 1-й (капитан Врублевский) и 4-й (штабс-капитан Гребенка) рот 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, 2-й (подъесаул Прикащиков) и 3-й (подъесаул Голованичев) сотен 5-го Уральского полка. Пехота стояла в деревне Титуню, а свободная от сторожевых нарядов часть казаков там, где я их видел, в 3 верстах сзади. Стрелки выставляли днем одну заставу и несколько постов; на ночь это охранение отводилось ближе к деревне и усиливалось до одной роты, т.е. до половины всего состава пехоты; 1½ сотни казаков были разбросаны на расстоянии 14 верст влево (к востоку) и к югу от отряда отдельными взводами. От штаба 2-го корпуса (окрестности г. Симучена) шла летучая почта из состава уральских казаков (4-го полка) корпуса; со штабом Восточного отряда поддерживалась связь по летучей почте бригады Грекова, отступившей уже в деревню Тхазелин, для чего уральцы отряда выставляли один пост; кроме того, отряд держал свою летучую почту уральцами через перевал на деревню Тайпингоу до ст. Хайчен. Начальник отряда считал себя в одинаковом прямом подчинении как графу Келлеру, так и генералу Засуличу, потому что пехота отряда принадлежала к составу войск Восточного отряда, а казаков считали в составе 2-го корпуса; отряд подчинялся еще штабу Маньчжурской