Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

потому отряду пришлось совершить ночной марш на протяжении 20 верст. Казалось бы, решение такой задачи для отряда в составе 2 рот лихих сибирских стрелков и 2 сотен молодцов уральцев не может представить никаких затруднений, тем более что погода была отличная, а дорога, пролегая по широким долинам, представляла лишь небольшие затруднения при переправах вброд. Однако оказалось, что совершить ночной марш вовсе не так легко, благодаря тому, что офицеры русской армии незнакомы с самыми элементарными требованиями тактики и устава полевой службы. Заблаговременно отдав все приказания о времени выступления и порядке следования (1 сотня в авангарде, 2 роты и 1 сотня в арьергарде), пункте сосредоточения, с которого должны были дебушировать в колонну части, я хорошенько ориентировал казачьего офицера, которому поручил вести головную сотню, и в назначенное время был на перекрестке, указанном частям. Оказалось, что головная рота не готова, и пришлось два раза посылать к господину ротному, чтобы он торопился, на что было потеряно около получаса. Ночь была очень темная; я ехал в хвосте всей пехоты, т.е. за 4-й ротой; проехав десяток верст, мне показалось, что мы идем не по настоящей дороге (я проезжал уже здесь, следуя в Титуню); поехал к голове роты, где нашел батальонного и ротного; признаков головной роты не было; стало ясно, что рота оторвалась и заблудилась. Выразив порицание за беспорядок, я повернул роту назад, и сам вывел ее на настоящую дорогу. Близко от перекрестка, где повернула 4-я рота, я нашел и 1-ю остановившеюся и нас поджидавшею. Уральцы не только вели колонну, но и щупали ее в глубину, заметили ошибку и остановились. Мы продолжали марш, еще потеряв часа полтора. Через несколько минут я получил новый сюрприз. Князь Амилахори перегрузил из отправленных повозок запас хлеба и сухарей на нанятые китайские арбы и выслал их заблаговременно вперед, но арбы увязали в мокрый песок и глину и двигались со скоростью 1-й версты в час. Мы их нагнали, и пришлось впрягаться людям. С этой минуты наш марш обратился в какой-то кавардак: роты тащили арбы, люди кричали, понукали и т.д. Я, смеясь, сказал Амилахори, что по производимому нами шуму японцы могут предположить, что у нас огромные силы. От деревни Пахудзай дорога стала много лучше, и движение продолжалось беспрепятственно.

Когда мы прибыли на перевал Мяолин, уже рассвело. Он представлял из себя прекрасную позицию, и я очень сожалею, что не пришлось на ней сражаться[25]. Никаких затруднений в ее занятии не представлялось, и нужно было лишь позаботиться об обеспечении правого фланга, откуда шли дороги в обход, но очень скоро прибыл офицер из отряда князя Трубецкого, командира 7-го Сибирского казачьего полка, с сообщением, что его отряд занимает перевал по дороге от деревни Мохоасан – на деревню Чаодзягоу, т.е. вполне нас обеспечивает. В тот же день стало известно, что перевал Мяолин вверен обороне отряда генерала Мищенко, в составе приблизительно 3 казачьих полков, полка пехоты и 3 батарей, а потому присутствие моего маленького отряда становилось лишним.

23 июля на нашу позицию стал передовой отряд Мищенко в составе 1 батальона и 2 сотен, а главные его силы остались в деревне Сансычецзы. Я отправился к генералу. Подъезжая к расположению отряда, я видел почти все войска и не могу не высказать произведенного на меня ими впечатления. Никогда не случилось встретить на биваках такой ужасный беспорядок, такую разбросанность частей и такую распущенность. Везде, куда ни взглянешь, разбрелись солдаты и казаки; пасут лошадей, тащат всякий скарб с полей и из домов; везде костры и огни – словом, впечатление орды, табора, но только не войска. Более получаса искал я в деревне штаб генерала Мищенко, потому что никто не мог мне его указать, даже казаки. Наконец, случайно наткнулся на поившую у колодца коня фигуру (какого она была войска, сказать невозможно), указавшую мне на прилежащую фанзу. Я был принят немедленно, но нелюбезно. Может быть, я производил неприятное впечатление своим грязным видом, да еще одна ступня у меня была обернута тряпкой, потому что нарыв не позволял одеть сапога. Я доложил генералу, что имел задачу оборонять перевал Мяолин, теперь уже занятый его передовыми частями, а потому, впредь до получения новых приказаний от начальника Восточного отряда, буду считать себя в подчинении и распоряжении генерала. Однако Мищенко возразил, что «чужими войсками распоряжаться и командовать не желаете». Я обратил его внимание, что в составе моего отряда есть как войска Восточного отряда, так и 2-го Сибирского корпуса.

В эту минуту один из офицеров штаба подал генералу телеграмму, заключавшую в себе категорическое приказание произвести рекогносцировку на деревне Пахудзай. Не знаю от кого или из какой инстанции, исходило это приказание, но, к моему удивлению, присутствовавшие офицеры начали настоящий торг: «Да почему опять нам? Да мы устали! Да мы должны отдыхать! Да мы только что пришли; наши люди и лошади замотаны!» Генерал тоже хмурился и был, видимо, недоволен полученным приказанием. Тогда я позволил себе доложить следующее: «Ваше превосходительство, в данную минуту мой отряд совершенно без назначения; имеет свойства партизан, так как ходит налегке, без всякого обоза; ввиду утомления ваших войск, разрешите мне произвести требуемую рекогносцировку». На это последовал ответ: «Чужими войсками не распоряжаюсь и вас послать не могу; делайте сами рекогносцировку». Я спросил: «А вы будете все-таки рекогносцировать своими войсками?» – «Да, буду, пошлю казаков и пехоту». – «В таком случае я не буду делать рекогносцировку и честь имею явиться». Я откланялся. Действительно, больше здесь делать было нечего, потому что пользоваться вверенными мне войсками не желали, приняли меня как бы враждебно, а делать самостоятельно рекогносцировку, впутываясь в войска, мне не подчиненные, и на согласие с которыми рассчитывать было трудно, конечно, было бы нелепо.

На пути к перевалу Мяолин я встретил скачущего уральца с экстренным пакетом, в котором заключалось приказание генерала Иванова немедленно перейти к деревне Тунсинпу, для выполнения особо важной задачи – обеспечения правого фланга перед фронтом Ляньдясаньской позиции Восточного отряда. «Возлагаю это особенно серьезное поручение на ваш отряд потому, что вы им командуете; оттуда ожидаю наступление японцев и их главный удар», – писал мне мой новый начальник и, конечно, доставил мне своими словами огромное нравственное удовлетворение: нашелся же генерал, который не только не отказывал мне в доверии, но прямо заявлял, что считает меня офицером, способным выполнять самые серьезные боевые задачи. Судьбе было угодно, чтобы японцы в точности исполнили предположение генерала Иванова, а боями 11—13 августа под Тунсинпу и Тасигоу мне