Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

как приходилось следовать по открытой широкой долине более 2 верст; в случае захвата же деревни Тунсинпу можно было уходить только сопками на север. Правый фланг находился еще в худших условиях, потому что, будучи сбит с невысоких сопок (скорее холмов) у деревни, должен был сразу отходить по открытой местности; кроме того, сами холмы по своей ничтожной профили не представляли удобства дальнего обстрела и укрытия. Я не делаю оценки позиции на высотах по линии сторожевого охранения отряда (высота 161, перевал и сопки южнее), потому что оборонять их при данных силах отряда было совершенно невозможно, хотя нельзя не оговориться, что если бы, вместо 2 рот, было 2 батальона, и можно было бы рассчитывать на серьезную оборону отрядом Грекова высоты 282, а передовыми войсками, выдвинутыми к Ляньдясань, высот между деревнями Тагоу и Тасинтунь, то овладение левым берегом долины Ломогоу обошлось бы противнику не дешево (на самом деле, японская гвардия заняла его в ночь с 10 на 11 августа без выстрела), а ведение нашими войсками хотя бы и не упорного, а чисто рекогносцировочного боя на названных позициях позволило бы выяснить группировку сил и намерения противника. Это выяснение было много труднее при условии боя в котловине Тунсинпу, окруженной полукругом командующих гребней и высот. Так случилось на самом деле, причем отряд Грекова и передовые части, занимавшие Ляньдясань и сопки между деревнями Киминсы, Тасинтунь и Тагоу, отошли без боя, или с самой ничтожной перестрелкой.

24 июля с рассветом я был уже на перевале. Не только заставы, но и никакого поста верхнеудинцев там не оказалось. Я послал искать начальника заставы. Через два часа явился офицер, доложивший, что он решительно ничего не знает и что его люди стояли ночью у самой окраины деревни. Следовательно, приходилось не принимать сторожевую и разведывательную службу, в смысле их продолжения, а приступать к ним вновь с самого начала: осветить местность и искать противника. На заставы стала 2-я сотня подъесаула Прикащикова, самого энергичного и дельного офицера из всех имевшихся в данную минуту в отряде, и 4-я рота штабс-капитана Гребенка (убит под Бенсиху 29 сентября), офицера, лишенного всякой инициативы. Выше я говорил, что местность на перевале была уже мне знакома с 19 июня; теперь я не мог лично произвести ей детальную рекогносцировку, потому что нарыв на правой ступне, вследствие надевания сапога на предшествовавшем марше, настолько усилился, что я совсем не мог двигаться. Прикащиков быстро расставил сторожевое охранение к северу от перевала, но с Гребенка, которому было поручено то же к югу, пришлось повозиться. Он не отдавал себе отчета в том, что требовалось от полуроты, потому что нельзя было применить в точности требования устава полевой службы, и на каждое мое указание выполнения наряда упорно возражал, что это невозможно, или неправильно, или что он не понимает, в чем дело. Пришлось наконец внушить ему: «Старший начальник не должен вмешиваться в детали выполнения службы ротою – заставою, но я уже и так принял во внимание все ваши затруднения по особенностям данного наряда и дал вам самые подробные практические указания, которые дополню и проверю еще, как только буду в состоянии ходить; потрудитесь в своем исполнении идти навстречу моих желаний и бросьте ваши возражения и критику, или мне придется передать командование ротой другому офицеру». С этой минуты Гребенка сделался, что называется, шелковым и выполнил все ему указанное вполне удовлетворительно.

Для освещения долины Ломогоу немедленно с перевала спустились три разъезда уральцев, получивших задачи: правый – дойти до деревни Шанматун, средний – исследовать участок Сяматун – Хоганза – Холунгоу и левый – Эрдахэ – Киминсы – Ляньдясань. Эти разъезды скоро встретили в окрестностях деревни Сяматун несколько десятков конных и пеших японских разведчиков; я поддержал их стрелками с заставы; после перестрелки, продолжавшейся около получаса, мы заставили противника очистить не только деревню, но и сопки между деревнями Сяматун и Пьяндяван, на противолежащем берегу. С нашей стороны потерь не было, но у японцев были убитые и раненые, что подтвердилось не только нашим наблюдением и показаниями китайцев, но и 6-ю уральцами из левого разъезда, пробравшимися через деревню Эрдахэ на крутые сопки севернее Холунгоу. Три спешившихся казака влезли на сопку и, видя, как китайцы несут носилки с ранеными, открыли огонь по сопровождавшим их японцам. Китайцы бросили носилки и убежали; японцы сперва хотели их подобрать, но также принуждены были бежать. Казаки не могли спуститься с отвесных скал, чтобы взять какие-нибудь трофеи, и просидели так до ночи. Надо полагать, что этот огонь в тылу японцев помог нам принудить их к скорейшему отступлению.

Когда все дело кончилось, ко мне приехал уссурийский казак вольноопределяющийся, хорошо знакомый по службе в полку, и доложил, что с своими двумя казаками принимал также участие в перестрелке, выехав с юга из окрестностей деревни Мамакей, с донесением генералу Грекову от начальника разъезда корнета Юзефовича. Юноша доложил мне, что японцы разъездом обнаружены не были, и Юзефович, вероятно, скоро возвратится. На мое замечание, что разъезд может неожиданно наткнуться на японцев, которых мы только что прогнали из Сяматуна, вольноопределяющийся весело ответил: «Ваше высокоблагородие, ведь это Юзефович – этот не попадется, да к тому же он слышал перестрелку». Это соображение меня несколько успокоило, потому что, когда я вернулся в Тунсинпу, то застал всех жителей деревни, столпившихся на улице и находившихся в крайнем волнении, предполагая немедленное наступление японцев ввиду слышанной перестрелки; расстояние от Сяматуна до Мамакея, где мог быть Юзефович, равно расстоянию от той же деревни до Тунсинпу и, следовательно, допускало разъезду слышать нашу перестрелку. Тем не менее я отдал приказание всем постам и дозорам, в случае проезда мимо них какого-либо офицера, немедленно прислать его ко мне, так как, во-первых, хотел просто видеть своего друга, а во-вторых, убедиться в его безопасности, но он так и не появился, и предчувствие меня не обмануло: в этот день он был окружен, отстреливался, рубился и, по одной версии, был убит и зарыт около деревни Мамакей, а по другой – взят в плен смертельно раненным и скончался на пути в Японию. Мне стоило большого труда привить всем чинам отряда правило препровождать ко мне всех случайно появлявшихся в районе отряда представителей наших войск, что не исполнялось даже, когда они бывали в деревне Тунсинпу, т.е. в нескольких шагах от меня. Иногда вдруг в разговоре с подчиненным узнаешь, что приходил казак или охотник, рассказывавший то-то и то-то – часто очень важное, например, при возвращении с разведки.

В