Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

на левом фланге и в тылу вверенного мне отряда у деревни Титуню, положение наше делалось довольно оригинальным, тем более что и на правом фланге корпус Засулича, вероятно, не оставил ничего, кроме без вести пропавших, в таком же районе, а потому нахожу остроумным замечание князя Амилахори, что «оставаться в Титуню – значит лезть в лапы к японцам», и что, поступая таким образом, я беру на себя слишком большую ответственность за участь отряда. Ответственности я не боялся, но здравый смысл говорил, что напрасно рисковать не следует и нужно отойти; но в то же время не выходили из головы слова уже покойного графа: «отступают или по приказанию, или под напором». Так как японцы нас не беспокоили, то я принял решение отвести отряд только на 5—6 верст назад, к деревне Чаодзягоу, где его положение значительно улучшалось; ввиду же того, что Греков перешел в Лаодитан, я решил укоротить свою летучую почту и пользоваться его средствами для связи со штабом Восточного отряда. Решение отойти оказалось правильным: 1) с рассветом японцы начали наступление и охватили наш левый фланг, 2) еще до выхода из Титуню я получил предписание отойти еще далее назад к деревне Тыашентунь.

Около 11 часов ночи я собирался заснуть, как вдруг на биваке раздался выстрел, а через несколько секунд второй. Необходимо было произвести тревогу, и я отдал соответствующие распоряжения. К сожалению, я заметил совсем нежелательные симптомы, вроде следующих. Я начал жечь имевшийся у меня экземпляр диспозиции, и вдруг из-под окна фанзы мне крикнули: «гасите огонь»; это, конечно, означало, что боялись стрельбы по освещенной фанзе. Я вышел на улицу, где уже стояла в ружье 1-я рота, и начал закуривать трубку; услышал замечание: «нельзя курить». Тогда я рявкнул: «А кто здесь начальник», и, конечно, получил извинения. Прибежал один офицер и доложил, что «японцы стреляли по нашим пехотным постам», между тем как было отлично слышно, что выстрелы раздались в тылу бивака. Другой офицер заявил, что «стреляли с правого фланга, с сопки». Я все время шутил с солдатами, а на последнее сообщение заметил: «спасибо японцам, что нас предупредили о своем нападении, и мы готовы их бить». Тут подъехал вахмистр одной из сотен и со страхом доложил: «Простите, ваше высокоблагородие, по своим стреляли». Оказалось, что у двух казаков заболели кони коликой; они вскочили на них, не взнуздав, и поскакали, дабы промять; лошади занесли, и вот, при возвращении, пост принял их за противника и сделал два выстрела, к счастью, не задев никого.

Итак, тревога оказалась напрасной, но отдых был нарушен, что было обидно, ввиду, как это потребовалось, совершения затем ночных маршей. Выступление отряда было назначено в 5 часов утра; так как мне не спалось вследствие начинавшегося на ноге нарыва, то уже в 4 часа я был на улице и разговаривал с дежурным по 1-й роте унтер-офицером. Мы одновременно заметили, что по направлению на юг, впереди заставы, неожиданно вспыхнул огонь, и быстро разгорелось пламя. Меня убеждали, что это был какой-то сигнал для японцев; не оспариваю, и, может быть, действительно китайцы были в соглашении с противником. Я не ускорил выступление, которое еще замедлилось, потому что 4-я рота проспала, запоздав выниманием хлебов из печей (о таком хозяйстве я не был поставлен в известность). Застава силою в полусотню составляла наш арьергард и донесла, что немедленно после нашего ухода японцы заняли деревню; ее разъезды имели незначительную перестрелку.

Я сказал уже, что при выступлении из Титуню я получил приказание из штаба отойти к деревне Тыашентунь и там оставаться. К сожалению, забыл, какая была поставлена задача отряду, но, как тогда, так и теперь, не могу признать сделанное распоряжение правильным при тогдашней обстановке. Действительно, раз генерал Греков со своим сильным конным отрядом в 12—16 сотен находился в деревне Лаодитан (всего 16 верст в затылок Тыашентунь), то разведка долины р. Сидахыа была обеспечена, и в Тыашентунь могла стоять его передовая часть; не ставили же меня специально охранять отряд Грекова. Гораздо важнее было обеспечить направления западнее, тем более что, по отступлении 2-го корпуса к Хайчену и потере с ним связи, этот район получал особенно серьезное значение: японцы могли пробраться к перевалу на дороге из деревни Мохоасан в деревню Тайпингоу и даже к перевалу Мяолин. Я изложил свои соображения на полученное мною приказание и отправил их в штаб.

Прибыв в Тыашентунь и предполагая, что отряд останется в этом пункте неопределенное время, я решил принять некоторые меры в смысле большей свободы действий, а именно, отослать весь обоз; тогда, не имея ни одного колеса, обратив пехоту в легкий партизанский отряд, никакие обходы японцев мне не были страшны. Немедленно я отдал приказ о снаряжении колонны обоза, а для того, чтобы вселить в офицеров убеждение в необходимости отказаться от удобств походной жизни, предоставляемых их двуколками, приказал забрать и моего денщика с моим вьюком. Около 4 часов дня все 18 повозок при офицере направились через Лаодитан в обоз 9-го стрелкового полка. Под вечер уралец, урядник Порушков, доставил на мое утреннее донесение в штаб корпуса ответ, чем привел меня в полное изумление. Во-первых, он пробежал более 70 верст в 10 часов времени, считая и время, потраченное на ожидание приказания в штабе; во-вторых, приказание начиналось так: «Начальник отряда, соглашаясь с вашими доводами, приказывает Вам немедленно занять перевал Мяолин». Мог ли я ожидать, чтобы такой большой начальник в нашей армии написал так такому ничтожному офицеру, каким был я. Одной этой фразы было достаточно, чтобы понять, что генерал Иванов обдумывает свои решения, а не только подписывает то, что фабриковала инстанция с громким названием штаб Восточного отряда, постоянно только очищавшая номера. Вероятно, поэтому и приказание дошло так быстро. И я не ошибался: Иванов, сменивший графа Келлера, был в то время еще свежим человеком, не считавшимся с рутиной наших штабов, и чуть ли не сам отдавал все приказания и даже писал их; и дело пошло у него удовлетворительно, что доказывают результаты его боев под Ляояном. К сожалению, мне придется описывать его и совершенно другим военачальником, но утверждаю, что причиной такой перемены было именно то обстоятельство, что он не устоял перед рутиной, или вернее перед разрушавшей нашу армию гидрой Генерального штаба, успевшей даже совсем поработить этого мягкого и боязливого перед всяким начальством человека, преследовавшего, впрочем, достаточно тонко и искусно свои личные интересы и расчеты.

Согласно того же приказания, Мяолин должен был быть занят немедленно, а