Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

на минуту самообладания; один казак был ранен 2 пулями, одна лошадь подстрелена, один казак упал вместе с конем; дозор остановился, поймал лошадь и подобрал упавшего; как только казаки вышли из сферы огня, они остановились, выставили пост и продолжали сторожевую службу; раненый, уступив свою лошадь товарищу, взял его подстреленного коня и на нем поехал в отряд, причем, чувствуя себя бодрым, отпустил провожатого с дороги; затем явился весь окровавленный ко мне, а не на бивак сотни, и обстоятельно, спокойно доложил, что, по мнению старшего, т.е. урядника, японцы специально охотились за казаками, и поэтому опасаться их наступления на отряд нельзя; то же подтвердил и высланный на подкрепление сильный офицерский разъезд. Казак Бородкин был ранен замечательно счастливо: одна пуля прошла между винтовкой и спиной, содрав кожу с последней, а другая разорвала мягкие части руки; он остался в строю, хотя я уговаривал его съездить показаться доктору.

Против заставы у деревни Уцзяфан, где работал еще офицерский разъезд, японцы выдвинули до полутора рот пехоты и потеснили заставу, причем была перестрелка, окончившаяся для нас без потерь.

Таким образом, по активности японцев выяснилось, что всякая наша попытка наступления вызовет серьезное дело, а между тем уже получились сведения с поста летучей почты в Холунгоу, что 18 июля Восточный отряд имел неудачный серьезный бой, и убит граф Келлер. Так как записка урядника была написана не очень грамотно, то я надеялся, что роковое известие не подтвердится, но 21 июля пришло его официальное подтверждение. Связь со штабом 2-го корпуса была прервана – он не отвечал на мои запросы, хотя почта еще стояла на месте; с постов последней доходили слухи, что корпус был атакован под Симученом и поспешно отходил к Хайчену. Я видел, что в отряде начинается нервность. Ротный командир доложил мне, что, вероятно, пропали и погибли высланные с вечера накануне на разведку в тыл противника, за перевал Пханлин, стрелки: вольноопределяющийся Карпицкий и рядовой Чаус; я знал, что вольноопределяющийся участвовал в таком же рискованном поиске 17 июля и, следовательно, должен был быть переутомлен; он пошел по своей настойчивой просьбе; японцы значительно продвинулись вперед; к счастью, охотники прошли линию японских передовых частей в ночь с 18 на 19 июля, и в день перестрелки в долине Синлунгоу наблюдали ее, находясь сзади противника; следующею ночью они приползли на бивак с самыми точными сведениями. В общем, силы противника пред нами не увеличились, но большая часть батальона, стоявшего южнее Пханлина, выдвинулась к северу. Из сопоставления донесений Карпицкого и уральского дозора можно было поручиться за их правдивость и точность, а также, что оба стрелка действительно проходили за линию передовых частей японцев; поэтому я представил обоих, а также и оставшегося в строю раненым Бородкина, к награждению знаком отличия военного ордена. Из них Карпицкий еще в 1905 и 1906 годах несколько раз просил моего содействия для получения вполне заслуженной им награды, но мои хлопоты не увенчались успехом; наконец, он добился своего благодаря ходатайству г. Линевича. Что же касается до Бородкина и Чауса, то они остались ненагражденными, и это их ненаграждение я не могу не поставить в упрек нашим штабам, относившимся к таким представлениям начальников отрядов чрезвычайно небрежно, что нельзя не признать безнравственным. Действительно, посылаешь людей почти на верную гибель, обещаешь награду за геройские подвиги, а в результате оказываешься обманщиком; не есть ли это подрыв авторитета начальника, парализование усердия и рвения подчиненных, и обида храбрым, тем более чувствительная, что рядом, в штабах, награждали знаками боевых отличий писарей и денщиков.

Наш командующей армией додумался еще до иного средства поощрения доблести вверенных ему войск, а именно: он предписал выдавать за каждого пленного японского солдата 100 руб., а за каждого пленного японского офицера 300 руб. в награду тем молодцам, которые доставят пленных. Полагаю, что вряд ли можно было придумать что-нибудь развратнее и вреднее. Точно русские люди пошли сражаться не по долгу присяги и службы, а по найму. К счастью, наши солдаты оказались выше этого разврата, и я по крайней мере ни разу не слышал, чтобы они требовали себе такой награды. Эта оригинальная мера угасла сама собою и, вероятно, не обременила большими расходами нашу казну.

20 июля прошло спокойно; японцы не шевелились; по летучим почтам получались самые неутешительные известия, и не было никакого сомнения, что оба корпуса, между которыми мы держали связь, уже находились в полном отступлении, а в одном из них был убит старший начальник. В сумерках ко мне явился офицер из сотни, державший линию почты со штабом 2-го корпуса, и доложил, что корпус ушел, а командир сотни приказал немедленно собирать посты и уходить на север (!). Так как в отряде начинало распространяться тревожное настроение, то мне не хотелось, чтобы бегство летучей почты его усилило, и я уговаривал офицера остаться до рассвета со своими, уже собранными в Титуню, казаками; он согласился, и мы условились, что он пойдет вместе с моим офицерским разъездом, которому я поручил установить связь с штабом 2-го корпуса, но через несколько минут я узнал, что он все-таки ушел на север. Этот юноша уже поддался панике, но трудно винить его, ибо при наших отступлениях проявлялась такая нераспорядительность начальников и их штабов, что войска знали только одно зловещее слово «отступать», и, блуждая в полной неизвестности обстановки, стремились выполнять это приказание возможно скорее, дабы не быть брошенными другими. Тогда же я получил сообщение Грекова, что он немедленно отходит в Лаодитан – пункт, лежавший в той же долине р. Сидахыа, как и деревня Титуню, но только в 35 верстах сзади нас. Не знаю, отступил ли Греков по приказанию, или под напором противника, но как раз перед этим я справлялся в его штабе о действиях Восточного отряда и получил ответ, что оттуда никаких распоряжений не поступило. Я склонен думать, что Греков ушел на основании моего сообщения, что я имею диспозицию Восточного отряда, по которой, при занятии Ляньдясаньской позиции, бригаде Грекова предназначалось стать у Лаодитана.

Итак, все уходили, а об отряде у Титуню забыли, что, впрочем, было естественно: существование отряда обусловливалось необходимостью поддерживания связи между двумя корпусами, ну, а когда оба были заняты деликатной операцией отступления после достаточно неудачных боев, разыгранных по идее Куропаткина «ради тактического использования местности», то когда же штабам корпусов думать о связи с соседними корпусами, а тем более о каком-то ничтожном отрядике, когда надо было уводить дивизии, полки. С уходом Грекова в Лаодитан и предоставлением противнику сразу 50-верстного района