Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

общем, деятельность отряда 24 июля, т.е. в первый же день расположения его в Тунсинпу, ознаменовалась полной удачей, так как противник отступил, понеся потери, а мы, не имея урона, сделались полными хозяевами участка долины Ломогоу, вверенного нашему охранению, достигнув подробного освещения всего фронта и убеждения в отсутствии значительных сил неприятеля. Такой быстрый первый успех, ввиду предстоящего выполнения важной задачи, был очень полезен, ибо он поднял дух отряда и сплотил между собою его части. Принимая во внимание, что, начиная с 15 июля, нам пришлось порядочно поработать и находиться постоянно в полном напряжении, я счел нужным дать некоторую оценку деятельности вверенных мне войск и отдал приказ отряду № 1 (приложение 2). Он произвел хорошее впечатление, особенно на уральцев, которые выказывали вообще мне решительно всем свои симпатии. Наша деятельность была оценена и начальником Восточного отряда г. Ивановым, известившим меня о своем удовлетворении всем сделанным отрядом и приказавшим дать нижним чинам несколько чарок водки, которой мы достать не могли.

В отношении связи с соседними отрядами были приняты следующие меры: застава № 3 высылала своих казаков в деревню Ляньдясань, застава № 1 – к деревне Лаодитан; кроме того, связь с отрядом Грекова поддерживалась по выставленной им летучей почте, долиною р. Сидахыа в деревне Чинертунь (штаб Восточного отряда); по ней же и я сносился со штабом отряда; такую связь с последним я сперва не считал надежной, не имея вообще никакого доверия ко всякого рода службе, исполняемой частями отряда Грекова, но, на другой же день по вступлении моем в Тунсинпу, мне случайно удалось сделать летучую почту 2-го Верхнеудинского полка своим надежным исполнительным органом. Пост, стоявший в деревне (около 15 казаков), подчинялся мне как начальнику гарнизона населенного пункта; я услышал, что на посту произошел беспорядок, и немедленно отправился в занимаемую им кумирню; люди перепились ханшином, и один из очередных, посланный с пакетами в Чинертунь, свалившись с лошади, потерял почту, подобранную другим казаком того же поста. Я произвел дознание, убедился в том, что ничего не пропало, и внушил старшему на посту, а равно и провинившимся казакам, что они подлежат преданию суду, но я готов оставить дело без последствий, если они поклянутся мне нести впредь службу исправно. Казаки согласились с радостью, и с этой минуты исправность их службы не оставляла никогда желать лучшего. Старший поста урядник по несколько раз в сутки являлся ко мне для исполнения моих поручений и точно исполнял мое приказание давать мне для прочтения, прежде отсылки в Чинертунь, все донесения из штаба Грекова. Ни одно из них меня не миновало, а это было необходимо, потому что штаб этот совсем не ориентировал меня в обстановке, а обращался лишь в тех случаях, когда почему-либо опасался противника и просил содействия. Кроме того, я мог иногда ориентировать штаб Восточного отряда в неточности посылавшихся ему донесений из Лаодитана, например, после рекогносцировки, предписанной Грекову в районе к юго-западу от Лаодитана (под носом у отряда), прилежавшем к сфере наблюдения моей заставы № 1, прочитав в донесении Свешникова такую фразу – «японцы не обнаружены, т.е. они были и ушли», – я приписал: «никогда японцев там не было, потому что уже двое суток там стоят и ходят посты и дозоры заставы № 1».

Деятельность отряда за все время стояния в Тунсинпу была довольно однообразна, так как продолжавшиеся большую часть дней тропические дожди сделали затруднительными какие-либо операции. До самого рассвета 11 августа противник выказывал полную пассивность, готовясь к решительному удару, что было совершенно в духе тактики японцев: не заниматься мелкими перестрелками и ничего не стоящими набегами маленьких партий, а начать сразу решительную операцию. Состав отряда был вскоре совершенно изменен. 27 июля пришло приказание отправить к своему полку, находившемуся при 2-м корпусе, уральцев; на смену им прибыли 5-я сотня 2-го Верхнеудинского полка (стала на сторожевое охранение днем 27 июля) и 3-я сотня 2-го Читинского полка (пришла в полдень 28 июля). Уральцы ушли от меня 28 июля, и мне было крайне отрадно видеть, что, как офицеры, так и казаки, уходили из отряда с сожалением. С 5-й сотней верхнеудинцев я отлично познакомился, находясь в отряде Абадзиева, и поэтому был спокоен и уверен в отличном исполнении службы; командир сотни подъесаул Чернояров был храбрый, способный и толковый офицер, а его оба офицера, сотник Васильковский и хорунжий Ушаков, были мне известны по гвардии, а в особенности первый, как выдающийся офицер; оба успели себя зарекомендовать и боевой службой, которую я наблюдал в Сандиазе. Должен откровенно сознаться, что прибытие на смену лихих уральцев 3-й сотни читинцев повергло меня в некоторое уныние; сотней командовал есаул князь Александр Николаевич Долгоруков, и вот именно, узнав его, я огорчился. Будучи два года начальником штаба 1-й гв. кавалерийской дивизии, я хорошо знал большинство ее офицеров, а потому знал также, что этот штабс-ротмистр Кавалергардского полка не пользовался репутацией лихого строевого офицера; впрочем, мне было известно, что это очень развитой и образованный человек, окончивший курс восточных языков при Главном штабе и стремившийся дополнить свое образование в академии Генерального штаба, которую он теперь временно и оставил, отправившись на войну по собственному желанию. Ну, подумал я, когда крупная, с виду очень флегматичная, фигура симпатичного князя довольно грузно опустилась с седла на дворе моей фанзы, и мы приветствовали друг друга на театре военных действий как старые товарищи, придется, пожалуй, с ним повозиться; я опасался больше всего, что он не будет проявлять достаточно энергии. Нарочно описываю впечатление нашей встречи, чтобы показать, насколько трудно узнать и оценить боевые способности офицера в мирное время. Действительно, безмерно благоприятствовавшая судьба посылала мне в распоряжение одного из самых лучших, самых достойных русских воинов. По крайней мере, за всю кампанию я не встретил в нашей армии офицера столь выдающегося во всех отношениях и столь высокоталантливого, как князь Александр Николаевич; по совести скажу, что мы обязаны во многом его талантам нашими успехами над японской императорской гвардией в боях 11 и 12 августа.

30 июля был отозван штаб-офицер князь Амилахори и уехал поспешно, с удовольствием, даже не простившись со мною. 5 августа, т.е. всего за 5 дней до решительного боя (я обращаю внимание читателей на то, как тяжело начальнику постоянно менять войска, которыми он командует, и, должен сказать, что это не только тяжело, но неминуемо вредит делу и даже может вести к катастрофам: калиф на час не начальник, и это в таком страшном деле, как бой), на смену 1-й и