Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

подозрительного генерала на шикарном содержании, для украшения столицы, для поощрения служебного разврата. Наступила китайская передряга 1900 года, и вот генерал Греков просил разрешение военного министра Куропаткина ехать на поле брани, искупать свои грехи мирного времени, и согласился командовать чем угодно. Вероятно, Куропаткин, предчувствуя, что ему самому придется переменить высшую степень власти на низшую, не отказал и дал бывшему дивизионному бригаду. Грекову пришлось искупить не службу, а только государственную казну на несколько десятков тысяч рублей, в виде подъемных и прогонных, потому что на театр войны он съездил, но сражаться опоздал. Затем он вернулся, продолжал ежедневно гранить плиты Невского проспекта, пока не грянул гром, т.е. не началась настоящая война. Мы тотчас услышали, что Греков получил в командование казачью бригаду дивизии Ренненкампфа (по возрасту отец пошел служить к сыну); узнали также, что генерал имел неудачное дело и был вынужден выбыть из отряда Ренненкампфа. Вот тогда он и получил бригаду Абадзиева. Ниже, в своем месте, я опишу его подвиги, а теперь расскажу, как, благодаря желанию Грекова меня оскорбить, он оказал мне величайшую услугу: избавил от роли няньки, действующей из-за спины своего младенца – роли, особенно невыгодной при качествах младенцев, соответствующих типам Абадзиева и Грекова, и я сделался самостоятельным начальником отрядов, в каковой роли и продолжал всю кампанию, до Мукденского боя включительно.

9 июля, около полудня, дозоры известили, что едет новое начальство в двойной порции: новый бригадный и новый настоящий, а не временный, командир 2-го Верхнеудинского полка, гвардейской кавалерии полковник барон Делинсгаузен. Абадзиев, Свешников и я выехали навстречу и вместе прибыли в расположение верхнеудинцев, где было отведено помещение бригадному и его штабу. С первой же минуты Греков стал меня усиленно игнорировать, а потому я не пошел в помещение, ожидая, когда меня позовут, как начальника штаба, для доклада обстановки, но генерал вовсе и не интересовался обстановкой, т.е. расположением противника, нашими бывшими и предстоящими действиями; он только заметил, что нам следует стоять не в деревне Сандиазе, а в деревне Каучепфузе, чем с места обнаружил свою отступательную тенденцию. Мой бывший ученик, только что явившийся в полк, по-товарищески предупредил меня, что Греков уже решил меня выкурить. Верхнеудинцы пригласили к обеду, по окончании которого я подошел к бригадному и произошел следующий разговор:

Дружинин. – Вашему пр-ву известно, что я состою начальником штаба бригады.

Греков. – Какие это штабы в таких маленьких отрядах?

Д. – Но я назначен начальником штаба графом Келлером.

Г. – Мне об этом известно, но я назначаю начальником штаба сведущего человека – войскового старшину Свешникова.

Д. – В таком случае я прошу разрешение немедленно уехать в штаб Восточного отряда, так как здесь не нужен.

Г. – Вы мне совершенно не нужны, и можете ехать, но может быть, вы нужны командиру полка (указал на Абадзиева).

Д. – Я не состою при командире полка, а, согласно письменного приказа графа Келлера, при командующем бригадой, как начальник штаба.

Абадзиев. – Полковник Д. состоял начальником штаба бригады, а не в моем распоряжении как командира полка, и не в полку.

Д. – Получив разрешение уехать, я воспользуюсь им сейчас и прошу также разрешить мне не являться по случаю отбытия.

Г. – Пожалуйста, не беспокойтесь.

Итак, меня выгнали, показав на глазах у всех офицеров, что я представляю из себя нечто ненужное, лишнее в армии, человека, с которым можно обращаться не стесняясь, причем следует заметить, что в нашей армии вообще стеснялись, не удаляли, не прогоняли, а все терпели и прощали. О, сколько надо было силы воли, чтобы сдержаться и не преступить дисциплины (я не понимаю, как мог я это выносить, но, вероятно, чувствовал инстинктивно, что надо терпеть и что голова моя еще пригодится для исполнения своего долга перед несчастной армией и Родиной), особенно потому, что меня оскорблял не просто офицер и генерал, а человек с опозоренной в мирное время репутацией и уже доказавший свою несостоятельность на войне. Действительно же я находился в немилости, если и этот провинившийся жалкий старик смел третировать меня. А ведь я могу припомнить иные времена: когда я был старшим адъютантом дивизии, то командир гвардейского полка ухаживал за мной, приезжал поздравлять меня по большим праздникам и даже с днем ангела, насильно поил своим кислым донским вином, а когда я был начальником штаба дивизии, то отставленный от дивизии генерал заискивал при встречах, первый приветствовал и рассыпался в любезностях. Зато теперь ему, казалось, была подходящая минута выказать всю свою фальшь и притворство. Должно быть, картина была тягостная, потому что едва я отошел от начальства (и это называется начальство!!), ко мне подошел Свешников и начал клясться, что он ни при чем и не интриговал о своем назначении начальником штаба.

Я сказал ему: «Мне это и в голову не приходило, а кроме того, я просто счастлив избавиться от подчинения такому… а вас сожалею». Бедный Свешников был вообще очень огорчен, потому что ожидал сам получить верхнеудинцев, и вдруг назначили другого, но, что делать, надо же было устроить и барона Делинсгаузена, о деятельности которого не скажу ничего, потому что не был ее свидетелем, но всем известно, что командование им полком кончилось более чем печально.

Придя в свою фанзу, я приказал вестовому седлать и вьючить. Проститься с офицерами и казаками мне не удалось, потому что они уже приводили в исполнение приказ нового начальника, а именно: готовились к выводке лошадей, и, следовательно, сотенные командиры были в полной суете, так как должны были представить на суд опытного кавалериста тела своих кляч. Совсем мирное время: посмотреть выводку, а что делает противник, для чего здесь стоит отряд, в чем состоит его назначение – дело второстепенное, а пожалуй, и ненужное. Не служит ли тому доказательством то, что человека, день и ночь работавшего по направлению жизни организма – отряда, жившего его интересами, и все-таки же кое-что ведавшего, удаляли в одну минуту, по личному капризу какого-то авантюриста, приехавшего не воевать, а для устройства своих личных расчетов, может быть, для поправления плохого состояния кармана. И какова же была дисциплина, когда по своему произволу отставляли человека, назначенного на пост властью своего непосредственного начальника, ибо дальше будет видно, что граф послал Грекова командовать бригадой, именно рассчитывая, что я буду при нем нянькой. Разве не доказывает все это, что в Маньчжурской армии шутили, интриговали, занимались личными счетами и дрязгами, но только не воевали, т.е. не исполняли своего долга.

Абадзиев и врач Уссурийского полка сделали мне что-то вроде проводов, но позднее я