Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

перевал. Большинство офицеров было недовольно, потому что который раз мы уже танцевали кадриль между Сандиазой и перевалом Киуцейгоу и все никак не могли продвинуться за перевал, а японцы либо отступали, либо отсутствовали. Я сужу о недовольстве офицеров потому, что даже такой образцовый, как Бровченко, позволил себе странную выходку при своем докладе о действиях спешенных частей, в которых он принимал участие. Вечером Абадзиев торжествовал, так как вернувшийся с разведки сотник Попов доложил ему, что видел у деревни Лиудепузы (за перевалом) стоявших на привале 400 пеших и 150 конных японцев, расположение коих указывало намерение приготовить нам засаду. Я не имею оснований не доверять виденному Поповым, но, при условии высылки нами спешенных частей по хребтам, мы никак не могли попасть в засаду, и тот же Попов мог нас предупредить о ней. Но, по крайней мере, подравшись с японцами, увидя, что они в серьезных силах преграждают нам дорогу, у нас больше не было бы сомнений в невозможности наступать к Мади, а пока все-таки были одни догадки. Так как вернувшийся с разведки Юзефович определил присутствие японской пехоты у деревни Яндзелу и движение их разъездов по долине от этой деревни к деревне Чиденпфуза, и поступили сведения, что противник обнаруживает наступление в окрестностях деревни Намаю, против перевала Пханлин (южнее деревни Титуню, занятой отрядом Драгомирова), то можно было определить силы японцев на линии Мади – Яндзелу – Намаю в 2 батальона и 2—3 эскадрона. Этого было достаточно, чтобы наша наступательная задача замерла навсегда, и теперь мне оставалось только настаивать на удержании за собой Сандиазы, ввиду того, что Абадзиев и Свешников склонялись к расположению за перевалами Фынсяолин и Чензелин, в Тхазелине. Как кошмар стояла перед ними возможность обхода нас противником со стороны Тинтей, или от перевала Пханлин, но я не уступал им и, пока состоял начальником штаба бригады, не отдал Сандиазы японцам. Для нашего непосредственного охранения в деревне Сандиаза мы выставляли одну заставу на юг, к деревне Аллотунь, и две на запад, на высоты деревни Сандель и южнее деревни Кучитен; кроме того, 20 казаков, под начальством офицера, стояли в деревне Каучепфузе, освещая направление на деревню Тинтей и держа связь со 2-м Читинским полком. 27 июня случилось неприятное происшествие на сторожевом охранении. Им ведал в отношении расположения и применения к местности, а также поверки службы, прикомандированный к Уссурийскому полку патентованный разведчик подполковник Марков, производивший впечатление дельного офицера, но его положение в полку было неопределенное, и Абадзиев относился к нему, как к постороннему ему человеку, хотя больше штаб-офицеров в полку не было, не считая Савицкого, остававшегося почти всегда при обозе в тылу. Думаю, что Марков, не чувствуя под собою почвы, не относился с достаточною требовательностью к выполнению сторожевой службы, и она часто хромала; обыкновенно он указывал офицерам по карте, пункты расположения застав и постов, не отдавая себе отчета в том, что заставу еще можно поставить по двухверстной карте, но посты ее никоим образом. Когда же наряд держали верхнеудинцы, то Марков совсем не распоряжался. Абадзиев не обращал внимания на мои доклады о неисправности сторожевой службы и, конечно, не поручил бы мне ее поверку, опасаясь инцидентов, особенно с верхнеудинцами. Наконец, пришлось обратить некоторое внимание, ибо мы узнали, что японские пехотинцы напали среди белого дня на уссурийскую заставу у деревни Сандель, захватили в плен нераненым часового, увели одну и убили 3 лошадей; казаки заставы разбежались, побросав вьюки, снятые с лошадей. Абадзиев немедленно произвел тревогу (о, сколько тревог пережил я под его начальством в Мади и Сандиазе!) и выслал к деревне Сандель сотню с Марковым, который теперь лично расположил части сторожевого охранения. Оказалось, что застава, вопреки приказанию, была под начальством не офицера, а урядника, расположившего ее на скате, идущем от противника, имея перед собою лес, по которому и подкрались японцы. Я сам осматривал это место по указаниям казаков, бывших в составе пострадавшей заставы.

28 июня прошло спокойно. Из высланных 3 разъездов 2 не доставили никаких сведений (у меня отмечено в записи: офицеры своих задач не исполнили), а один (Люман), разведывавший на деревне Семагю, донес об отсутствии противника. Вечером командир 4-й Уссурийской сотни, стоявшей на южной главной заставе, донес о приближении японского эскадрона; посланный на подкрепление есаул Арсеньев выяснил, что это был китайский скот. В 3 часа ночи в помещение, занимаемое Абадзиевым, зашел без приглашения пьяный командир 1-й сотни есаул Мунгалов и занимал его своею беседой часа полтора. Отмечаю этот факт распущенности офицера и слабости командира полка; благодаря сему мы провели ночь без сна.

28 июня сторожевое охранение занимали верхнеудинцы, и этот день я назвал их бенефисом, ибо они весь день доносили о японцах, а последние, как нарочно, не показывались. На беду утром поступило тревожное донесение из Каучепфузы о нападении японцев на Читинскую заставу между Каучепфузой и Тинтей. После полудня Ельчанинов (прикомандированный к Верхнеудинскому полку конноартиллерист с академическим ген. штаба образованием) донес с правофланговой заставы, что японцы группами перебегают мимо него к северу, направляясь в тыл деревни Сандиазы. Абадзиев тотчас выслал 2-ю сотню уссурийцев, дошедшую до деревень Семагю и Манюхэ, и Юзефовича до деревни Ванцзяпуцзы; никаких признаков японцев обнаружено не было. Около 5 часов дня прибежал испуганный Свешников и сообщил, что японский разъезд стоит на горе над нами (я сказал: «скоро ему покажется, что японцы заглядывают к нему в окна»); розыск этих отважных японцев 1-ю сотней верхнеудинцев не увенчался успехом. Наконец уже в сумерках явился хорунжий Хвощенский, ходивший с разъездом по поручению своего командира сотни в направлении к деревне Чоненпен, и доложил, что, по словам китайцев, у деревни Ходяпфуза сосредоточено 4000 ч. японской пехоты. Я не придал никакой цены этому донесению, но оно меня возмутило: сказать Абадзиеву, что в 8 верстах от нас собраны такие значительные силы противника, да еще на ночь, значило лишить нас спокойствия и сна на всю ночь. Я довольно резко пояснил офицеру, что указанный китайцами пункт находится всего в расстоянии 4 верст от расположения высылавшей его на разведку заставы и отдаляется всего одним гребнем, причем с высоты 210, в 3 верстах от заставы, должна быть видна долина деревни Ходяпфузы и, вероятно, самая деревня; поэтому непроверку привезенного им слуха считаю полным непониманием отправления сторожевой и разведывательной службы. Я никоим образом не хотел и не хочу делать Хвощенскому, позднее доблестно павшему на поле брани, упрека в робости, но отмечаю факт непонимания им своих обязанностей.